– Алло, – холодным тоном. Тишина и треск. – Алло? – И уже тянется вложить трубку обратно в корпус, как она оживает, крякает и чей-то глухой мужской голос произносит:
– Ильдар?
В желудке брякает нехорошим предчувствием. С чего бы вдруг? Да просто – кому сюда звонить, его искать? Некому. Он успокаивает неприятное волнение.
– Кто это? – Делает голос как можно тверже.
– Ильдар, ты? Это я, Валера. Пономаренко. Помнишь?
В голове на бешеной скорости листается картотека старых знакомых. Пономаренко, Пономаренко… Нет, он не знает никакого Пономаренко.
– Вы ошиблись… – и тянет трубку на место, но она кричит надрывно:
– Нет, стой. Рыжий, это ты! Я тебя сразу узнал. Рыжий, ну это же я! Я! – Голос мужика становится плаксивым и настойчивым. – Валерик. Стройка, Буево, двухтысячный. Вспомнил? – И, вслушавшись в сбившееся дыхание Ильдара, удовлетворенно расплылся: – Вспомнил…
Так. Надо держать себя в руках. Закрыть глаза. Досчитать до десяти. Двадцати. Положить трубку. Это просто сон. Все тот же кошмар. Прошлое не возвращается. Хорошо похороненное, оно не возвращается.
– Ты мне нужен, Рыжий, – слышит он на грани восприятия. – Ты один остался, понимаешь. У меня только ты, больше никого. А мне помощь нужна. До зарезу, понимаешь? Братан, я тебя христом богом молю: приезжай. Я сдохну тут, мне сказать тебе чего надо…
– Ты зачем звонишь? – выдавливает он из себя, открывая глаза.
– Заречная, шестьдесят два, седьмая палата. Я тебя очень, очень…
– Чего тебе от меня нужно? – Он чувствует, как закипает. Убить гниду. Растоптать. Выкинуть на хер из памяти. Не было ничего. Ничего не было! – Я тебе не должен ничего. Я тебя вообще…
– Нет! Я не за этим! – Он визжит, Ильдар морщится. – Никаких долгов, братан, братишка! Я другое, мне другое надо. Двухтысячный, Буево, ты же все помнишь, братишка, все помнишь, да? Мы же там оба были. Трое нас было. Серый еще. Помнишь? Я знаю, ты не мог забыть. Такое нельзя забыть. Братишка…
– Какой в п… – Обрывает себя. Заканчивает спокойно: – Я тебе не братишка.
– Рыжий, Ильдар! Спаси меня! Христом богом, в ногах валяться буду. Ты один можешь. Ты только знаешь, никто больше. Найти ее надо, понимаешь. Найти. Ведь сбылось все, сука, как сказала, так и сбылось! Я ее, тварь, каждую ночь своими руками душу-душу, душу-душу и все никак не могу задушить. Я ее, суку, задрал бы сейчас, как не хер делать… Приезжай, Ильдарушка, спаси меня, я больше не могу, ты один…
– Чего. Тебе. Надо.
– А не придешь, я к ментам пойду, понял! – орет трубка. – Мне уже один хер. Хоть узнаю: что стало, померла, не померла, закопали где. Или чего там. Я не могу больше, понял?! Не-мо-гу…
Трубка трещит, хлюпает. Истерика, понимает Ильдар. Руки трясутся. Истерика.
– Меня не было там. Поди докажи.
– Ну уж нет, ты там был! – Трубка шипит и плюется по-змеиному. – Без палева. До дела дойдет, я все скажу: и ты там был, и Серый, мы вместе трахали ее, понятно? Втроем! Так что не закосишь. Мне терять нечего, о себе подумай. Заречная, шестьдесят два, седьмая палата, слышишь? Скажешь, к Пономаренко. Алло! Рыжий?! Алло?!
Он прибивает трубку к косяку. Бьет снова и снова, она никак не повиснет. Хочется проломить ему башку. Белую, лысую, в мерзких белесых пятнах, как будто его молоком облили, или побелкой, или дерьмом птичьим, да, куриным дерьмом!
Трубка скрипит и трещит, это его отрезвляет. Не расколошматить бы. А, хер с ней. Купит матери новую.
– Дарик, ты с кем-то говорил?
Мама выглядывает из кухни, вытирая полотенцем руки.
– Идем завтракать, всё на столе.
– Да, мам. Иду.
– Кто это?
Она озабоченно смотрит в лицо. Он отводит глаза.
– Знакомый один. Ты не знаешь.
– Знакомый? Сюда звонил? Ты кому-то говорил уже, что приехал?
– Да, вчера в «Одноклассниках» написал. Так, просто приятель старый. Предлагает встретиться.
Он врет – и сам начинает верить. И плевать, что у него даже аккаунта в «Одноклассниках» нет. Надо же как-то объяснить эту случайность, это дурацкое стечение обстоятельств. Иначе как? Ну как он мог узнать, что Ильдар здесь?
Они тогда с катушек съехали. Как только мамонтов этих нашли, им как будто вышибло крышу. Даже бухать перестали. Серый сказал: собираемся и валим. Сгрузили все в «буханку» – целая ночь на это ушла, тяжесть тех костей до сих пор как будто отпечатана у Ильдара в мышцах. Бивни, бедренные кости и черепа носили вдвоем. В свете фонаря зубы и мелкие кости копали, как картоху, – ничего не потерять чтобы.
А потом Серый сказал: валим. Им уже две недели не платили, армяне эти на стройке даже не появлялись. Давно думали валить, но Серый и Белый все тянули, на кладбище таскались и бухали. Хоть шерсти клок, говорил Белый. И продолжал чего-то ждать – хозяев, что ли, зарплаты? Или что все сдвинется с мертвой точки, привезут материалы и начнется опять стройка? Ильдар как тогда не знал, так и сейчас.
