В зеркале я вижу женщину, не старую, но пожившую. Кожа начинает отекать, как слишком мягкое тесто. Глаза ушли в глубокие синие впадины, как будто под лед, в темные полыньи. Сколько же мне лет? Сказать сложно. Каждый раз, когда ты входишь в воды реки Сэгэде, твое личное время прибывает скорее, чем следует. Люди стареют и умирают не так быстро, как камы. Камы свою жизнь оставляют в водах этой реки, оказывается.
Лифт открывается, и я выхожу. Передо мной ряд дверей, я с трудом узнаю их. Но дверь, за которой я встретила Матерь, вижу сразу. Она не изменилась. И за ней так же слышны детские голоса.
Я дергаю дверь, но она заперта. Я в недоумении смотрю на нее: как такое может быть? Когда я была здесь в первый раз, дом Матери был открыт. Разве может быть иначе? Как прийти к Матери, если ее дверь заперта? И что мне теперь делать?
Тут я вспоминаю, что делают боги в таких случаях: нахожу кнопку звонка и звоню. Железная птица заливается за стеной. Голоса становятся громче. Дети, опережая друг друга, несутся, прижимаются к щели и кричат в нее: «Кто?!» Я молчу, потому что не знаю, что сказать. В дверном глазке мелькает свет – кто-то пытается смотреть наружу, пытается рассмотреть меня. Но никто меня не увидит. Никто, кроме Матери.
Голоса стихают. Свет надо мной тоже гаснет. Я стою не дыша. Слушаю, как за дверью переговариваются – взрослые, дети. Они кричат, ругаются. Дети плачут. Работает телевизор. Но среди всех голосов я не узнаю голос Матери. Я чувствую, как страх хватает меня за сердце. Если тебя больше здесь нет, о Матерь, куда мне идти, где искать тебя?
Набравшись духу, снова давлю на звонок – свет надо мной вспыхивает, стоит пошевелиться. Опять голоса и крики. Теперь приближается мужчина. Он также спрашивает:
– Что там? – слышу я женский голос.
– Да хулиганье какое-то! Подростки, наверное.
Я снова жду, снова стою в темноте. Сердце бьется, и вместе с этим стуком я шевелю губами:
И в третий раз давлю на звонок.
– Аркаша, снова звонят!
– Я сейчас голову им оторву!
– Я посмотрю, – вдруг останавливает его еще один женский голос, и я вздрагиваю.
– Да, Настя, посмотрите, пожалуйста…
Мужчина уходит, а я стою ни жива ни мертва, слушаю, как щелкает дверной замок.
Приоткрывается щель.
Матерь смотрит на меня.
Ее глаза вдруг становятся большими. Она беззвучно ахает и накрывает рот ладонью – как все боги сейчас, она прячет лицо, но хотя бы не под маской.
– О Великая Матерь! – Я кидаюсь к ней в ноги, пока она не захлопнула дверь, я касаюсь руками ее туфель. – Сегодня я припадаю к тебе…
– Вы что, вы что! Прекратите немедленно!
Она просачивается в коридор, прикрывает за собой дверь так, чтобы замок не щелкнул. Поднимает меня за плечи. Смотрит мне в лицо. Я тоже смотрю на нее и чувствую, как расплываюсь в улыбке, – Матерь не состарилась, единственная из всех богов, она по-прежнему молода и прекрасна, даже как будто моложе, чем была в прошлый раз, когда я видела ее здесь.
– Вы кто? Вы… ты… – Она подбирает слова. Глаза ее бегают, она рассматривает меня с головы до ног. – Ты
– Я от людей, о Великая Матерь. Нам нужна твоя помощь. Наша камса пропала. Камса, с которой ты говорила обо мне в прошлый раз. Она исчезла, и я не знаю, где ее искать.
– Господи, погоди, – она хватается за голову, трет виски. – Не так быстро. Так ты
– С тобой, о Матерь. Я приходила к тебе, ты кормила своих детей. И ты говорила…
– Приходила? Куда?
– Сюда.
– Сюда? Ах вон оно что! – Она смотрит на меня, вдруг все понимая. – Это была не я. Тетя Лена. Здесь жила тогда тетя Лена. Ну конечно. Она же продала эту квартиру Аркадию Владимировичу, когда с моим отцом съехалась. Тетя Лена. Моя приемная мать. Она была прошлая… предыдущая… не знаю, как сказать. А я – Настя.
Все правильно, думаю потом, это другая. Передо мной всплывает лицо Матери, какой видела ее в прошлый раз. Я вспоминаю, как рассказала ей про девочку, заметившую меня в кустах, и как у Матери изменились при этом глаза. Как она слушала голоса своих детей из соседней комнаты и понимала, что скоро навсегда их оставит. Так вот о чем думала она в тот момент – только теперь я могу это осознать.
Камсы чертога богов сменились. Так и должно быть. Это у нас – не так. Все из-за меня. И из-за нашей камсы.
– Значит, она тебя тогда нашла, – говорю и улыбаюсь. Мне тепло от этой мысли, как от очевидности круга Вонга, помяни его имя, идя в тундру.
– Нашла? – Матерь слегка хмурится. – Она отца моего нашла. Или он ее, уж я не знаю. А меня…
