– Сложно? – Камса надолго задумывается, посасывая пустую трубку, как будто и правда курит. – Все чертоги схожи, Анон. Здесь сложнее, чем у нас, но в целом – так же. Хотя мне повезло. Ты знаешь, они не умеют лечить. Простые вещи не умеют, которые у нас каждый ребенок знает. Я, когда его родила, в больнице долго лежала – врачи говорили, с ним что-то не так, а на самом деле не знали, куда меня девать. А я ничего не понимала. Поняла бы – наверное, сбежала. А так – жила и жила, не гонят, так живешь. Они же меня считали ненормальной. Я ведь им ничего про себя не сказала. Ни кто я, ни что со мной было, ни откуда ребенок. Не помню ничего, мол, и все. А главное – у меня не было документов. Это тут важно, очень важно – документы надо, чтобы были у всех. А у меня какие? И вот там, в больнице, техничка одна была. Они так говорят – техничка, когда человек моет за ними все, убирает. Она злая была, как бешеная лисица. Все потому, что у нее всегда болела голова и глаза плохо видели. В шее, вот тут, был зажим, мешал ходить крови в сосудах, поэтому и голова, и глаза, и настроение – чтобы всех сожрать. Вот она там полы мыла. И я ей однажды шею потрогала – и все прошло. Она это смекнула. Раз ко мне пришла, другой. Потом смотрит, ей лучше и лучше, но если я не лечу – все возвращается. Поняла, что, если я уйду, она снова загибаться начнет. Вот и говорит мне: «Ты знаешь, что с тобой будет? Они тебя в дурдом отправят, а ребенка – в интернат. Отдельно от тебя». Я ничего не могу понять: как можно, чтобы ребенок от матери отдельно? Как у нас в домах детей? Так там только большие, кто уже сам все умеет, да и родители рядом. Ничего не могу я понять. Она, помню, подумала, что я совсем глупая. Покачала головой, ушла. На следующей день приходит, дает какую-то бумажку и говорит: «Давай так: ты в следующий раз, когда тебя спрашивать станут, кто ты и где живешь, говори, что ты – Журавлева Валентина Григорьевна, шестьдесят восьмого года рождения, адрес у тебя такой-то. Это мой адрес: Геологов, тридцать три. Запомнила? Говори, что ты моя сестра. Тебя когда выпишут, поедешь ко мне. А документы получишь, я тебя к себе пропишу». Я еще плохо понимала, что такое документы, как пропишет, куда выпишет. Я читать не умела, писать – ничего. А она добрая тетка оказалась. Одинокая, ни семьи, ни детей, никого. Журавлева Лидия Григорьевна… Ей хорошо было, что мы с ней жить стали. Сашку как внука любила. Так мы и выжили. Я работать пошла. А когда она слегла, во всем ей помогала. И только когда она померла, откуда ни возьмись нарисовалась ее какая-то родственница, то ли двоюродная, то ли троюродная сестра. И нас с Сашкой из квартиры выперла. В суд хотела – мол, мы захватили чужую собственность. Хотя сама за все годы ни разу не появлялась, мы про нее и знать не знали. Ну, я не стала с ней воевать. Сашка уже большой, в университете учился, ему общагу дали. Заплатили коменданту, вместе нас поселили. Потом квартиру сняли, а я вот эту работу нашла и у него появляться редко стала. Он сам ко мне приходит, видишь. Как что – мама. Большой, а все щен.
Анарта открывает глаза, пытается подняться на локтях:
– Мама, я на следующей неделе еду. Уже все подписал. Мама, там дети. Везде, везде дети. Никто их не вывезет. Мы будем лечить. Мама!
– Спи, сынок. Поспи. Завтра проснешься, все расскажешь. Спи.
Она проводит по его голове руками. Задерживает ладонь на лбу. Мычит, будто напевает колыбельную. Анарта обмякает, растекается по кровати, закрывает глаза. Я наконец могу спокойно рассмотреть татуировку у него за ухом и не удивляюсь, узнав хели, похожего на рогатую рыбину. Анарта уже спит. Лицо спокойное и счастливое. Он улыбается во сне. Я им любуюсь: бог любви – самый красивый бог, оказывается.
Камса снимает со лба ладонь, ссадины уже нет.
Я чувствую на себе ее пристальный взгляд.
– Теперь ты не винишь меня? – спрашивает она, вынимая трубку, кладет ее на тумбочку. – Теперь ты меня понимаешь?
– Я никогда тебя не винила. Я думала, ты попала в беду.
– Вот моя беда. Другой не бывало.
Она смотрит на Анарту, на спящего прекрасного Анарту, и ее страшные глаза лучатся теплом.
– Если бы не он, Анон, я бы сама всех троих нашла и убила. Но они справятся без меня. Вонг жесток. Но он справедлив. И я ни к кому из них не держу зла.
– Ты заменила Матерь?
– Я спасла ее, Анон. Я была глупой, как ты. Но я бы и теперь ее спасла. Она же девочка была, совсем юная, слабая. А потом я бы всех их убила… Не слушай меня. Я дурное говорю. Все повторяется, и в этом закон Вонга.
– Помяни его имя… – отзываюсь я эхом.
– Да, помяни его имя. Но сейчас все сместилось. Больше повторяться не будет, мы все нарушили, Анон. И я не уверена, что жалею об этом. – Она ухмыльнулась. – А вот кто из нас виноват, я не знаю. Боги ли, что угнали хели из Буни. Я ли, что легла под богов вместо той, которую хотели они. Или анаты, загнавшие тебя во чрево к Камлачке, где уже сидел один мальчик. Кто кам из вас двоих, ты или Варна? А может, вы оба? Я до сих пор не знаю. Вот так и случилась ошибка, разорвался круг камов.
Я растерялась:
