– Я никогда не хотела… Чтобы быть камсой – я…
Камса ухмыльнулась:
– Глупая Анон. Ты камса. Ты давно камса. И когда я еще была там. И все эти годы без меня – ты камса своих людей, лучшая, какая для них в это время возможна. Ты всегда была ею, Анон, потому ты и женой не хотела стать. Женщине нет другого пути – или она мать, или камса. Мужчина может остаться мужчиной, будучи камом. Женщинам же по-другому нельзя. Ты не заметила разве: камсы наших земель не рожают. Одна Матерь мира рожает за всех. А все для чего? Чтобы из десяти ее детей один стал богом любви – сын троих отцов. А ты знаешь ли, зачем он нужен миру? Ты не знаешь, Анон. И я не хочу тебе говорить.
Она закрывает глаза. Невозможная скорбь ложится на ее лицо. Она гладит Анарту по черным волосам. Я понимаю, что она знает, какая судьба его ждет. И я действительно не хочу знать этой судьбы.
– Но ты, – говорю я тихо. – Это ты родила бога.
– А может, сломала круг Вонга. Ты ведь это хочешь сказать, Анон? Ты же думаешь теперь, что это из-за меня Сэгэде пересохла? Но я вот что тебе скажу: я ни о чем не жалею. Поставь меня туда снова, и я опять спасла бы ту девочку. Жизнь, какая бы она ни была, – она наша, Анон. Тяжелая, страшная. Грязная. Глупая. Это наша жизнь. Золотое время. Неважно, почему разорвался круг камов. Он не мог не разорваться. Теперь границы земель пали. Сэгэде обмелела, по ней можно ходить вброд, по каменистому руслу между чертогами переходить, не будучи камом. Пока ты сидишь тут, страшная война убивает людей в твоих землях. Мертвые бьются с живыми, живые с мертвыми, хели бегут в Буни и повергают все на своем пути. Но самое страшное впереди: Сережа Комаров уже получил командировку, он уже завел свою машину, свой гигантский ГАЗ-66. Уже выехал Сережа Комаров. Все смешалось, Анон. Чертоги рушатся. Последние времена настали. Где боги, где люди, кто где живет – ничего нельзя разобрать. Что нас всех ждет? Я не знаю, Пырра. Но у нас было золотое время, запомни это. Наше золотое время.
Я вскакиваю. Табуретка падает, но Анарта спит крепко и не просыпается. Я не понимаю, что говорит Камса, смысл ее слов давно перестал доходить до меня, но мне кажется, я вижу все, что она говорит, – вот вышли из Буни мертвые, вот вышли живые, ильчи бьют ильчинов, ильчины бьют ильчи, хели трубят и взрывают пологий берег пересохшей реки Сэгэде. И Варна, мой бедный Варна, – его я вижу поверженным, лежащим в собственной крови на поле брани.
О Вонг, чье имя я помню всегда! Оставь Варну! Кто защитит нас, кто вернет нас к жизни, когда это все прекратится!
– Мне надо туда! Я должна быть там!
Анарта дергается во сне. Камса кладет руку ему на лоб, прижимает палец к губам – тише, тише.
– Я должна быть там! – хриплю я сдавленно.
И понимаю, что опоздала.
Выскакиваю из-за шкафа, из закутка, бегу по коридорам, узким, маленьким, как норы, – зайчики, белочки, кролики, мышки, кроты, землеройки, черви и жирные белые личинки майских жуков прыскают в разные стороны, разбегаются, отползают, уступая мне дорогу.
Я опоздала, я опоздала, стучит во мне.
Вонг! Оставь! Варну! Мне!
Камса поет колыбельную богу любви Анарте.
С той битвы, когда улетел Зотан, прошло три дня. Три дня люди спали, поднимаясь лишь для того, чтобы попить и дать животным еды. На третий день они проснулись, разбуженные звуком боевого рога.
В это время Злата металась между кузней и лабазом, собирая в торбу самые нужные в дороге вещи.
– Они не успокоятся. Я знаю Мала, он не успокоится, пока не доведет дело до конца. Река обмелела, его ничто больше не может сдержать. Я знаю Мала, Варна! Вставай же, пора уходить. Твои олени оседланы, мой конь давно бьет копытом. Если ты не хочешь драться, нам надо уходить!
Варна сидел, прислонившись к стене кузни, и думал, что впервые эта стена холодная, она совсем остыла. Обычно даже в лютые морозы в кузне было так жарко, что и стены, казалось, источали жар. Он вспомнил, как выходил после работы на закате, смотрел на снег, бирюзовый и розовый, на длинные тени деревьев, прочерчивающие поляну, умывался, черпая из сугроба, садился вот так же, опустив руки, и прижимался спиной к стене. Он был счастлив тогда. Он был счастлив и потом, когда успевал забежать в кузню лишь ненадолго, чтобы помочь Зотану, поправить ковку, а сам боялся отойти от Златы – от раненой Златы, от больной Златы, просто от своей Златы. Он был счастлив всегда. Он просто был счастлив.
