В постепенно открывающемся взору полупрозрачном перламутровом великолепии кошачьего тельца не было ничего отвратительного. Просвечивали ребра, под перепонкой тепло и уютно змеились кишки.
– Ну как? Слишком голый, верно? Эй, разве можно быть таким голым? Ах ты бесстыдник, – говорил Главарь, раздвигая кожу в стороны пальцами в резиновых перчатках.
– Нахал, – подхватил Второй.
Нобору мысленно сравнил откровенное соприкосновение с миром, развернувшееся сейчас на его глазах, с увиденным прошлой ночью предельно откровенным зрелищем мужчины и женщины. Выходило, что вчерашнее в сравнении с сегодняшним было не вполне откровенным. Его прикрывала кожа. К тому же великолепный пароходный гудок и ширящийся в нем просторный мир не проникли в глубины, подобные этим… Похоже, кошка, с которой содрали кожу, своими просвечивающими подвижными внутренностями с куда более жгучей непосредственностью соприкасалась с мировой сутью.
«Что здесь сейчас начинается?» – думал Нобору, от постепенно усиливающегося зловония заткнув ноздри скатанным носовым платком и горячо дыша ртом.
Крови почти не было. Главарь ножницами распорол тонкую кожу, в глаза бросилась крупная черно-красная печень. Затем он выпустил аккуратный белый тонкий кишечник. От резиновых перчаток пошел пар. Он нарезал кишечник кружками, выдавив лимонно-желтую жидкость.
– Режется будто фланель.
Несмотря на то что Нобору видел происходящее крайне отчетливо, душа его пребывала в забытьи. Мертвый кошачий зрачок – белое пятно на сиреневом фоне. Пасть с густо запекшейся кровью. Конвульсивно замерший между клыками язык. Он слышал, как пожелтевшие от сала ножницы со скрежетом кромсают ребра. Поискав на ощупь, Главарь вытащил крошечный перикардий, вынул из него симпатичное эллипсоидное сердце, понаблюдал, как схлынули остатки крови. Кровь быстро стекла на резиновые перчатки.
«Что здесь происходит?» Нобору выдержал все зрелище от начала до конца, а его душа в полудреме рисовала картины того, как в дымке тоскливого угасающего духа утратившей сознание кошки обретают законченность узоры развороченных внутренностей и скопившаяся в брюхе кровь. Торчащие из тела внутренности превращаются в плавный полуостров, раздавленное сердце становится маленьким солнцем, вырванный и свернувшийся расслабленной дугой кишечник обращается в белый коралловый риф, а кровь в брюхе – в теплое тропическое море. И тогда благодаря смерти кошка превращается в целый законченный мир.
«Я убил. – Словно в тумане Нобору привиделась далекая рука, вручающая ему белоснежный орден. – Я могу делать любые, самые жуткие вещи».
Главарь со скрипом стянул резиновые перчатки, красивой белой рукой тронул Нобору за плечо:
– Молодец. Что ни говори, ты теперь серьезный парень… А все-таки вид крови здорово бодрит!
Плохо, что едва они все вместе зарыли кошку и вышли от Главаря, как тут же столкнулись с Рюдзи. Встретив знакомого сразу после преступления, Нобору заволновался, чисто ли вымыты руки, не осталось ли крови на одежде, не чувствуется ли запах. Или, может, взгляд у него как у преступника?
Хуже всего, если мать узнает, что Нобору оказался по соседству с парком. Он ведь должен сейчас гостить у приятеля в Камакуре.
Разозлившись на собственный страх, Нобору во всем обвинил Рюдзи.
Кое-как попрощавшись, мальчишки разбежались, и на жаркой дороге, где прекратилось всякое движение, остались только характерные для четырех пополудни длинные тени Рюдзи и Нобору.
Нобору испытывал мучительный стыд. Он собирался выбрать момент, чтобы спокойно познакомить Рюдзи с Главарем. Пройди их знакомство успешно, Главарь скрепя сердце признал бы в Рюдзи героя, и Нобору мог сохранить достоинство.
Однако во время злосчастной и неожиданной встречи второй помощник, жалкий в своей насквозь мокрой рубашке с коротким рукавом, улыбался Нобору почти заискивающе. Это была совершенно лишняя улыбка. Не только говорящая о снисходительном, словно к ребенку, отношении Рюдзи к Нобору, но и выставляющая его карикатурным «другом детворы». Нарочито радостная, адресованная ребенку, его улыбка была неуместной и непростительной ошибкой.
Вдобавок Рюдзи сказал то, чего никак не следовало говорить:
– Вот так встреча! Как искупался?
А когда Нобору, словно партизан, подорвавший мину в тылу врага, завел разговор о его мокрой рубашке, Рюдзи следовало ответить:
«Ах это? Да так, женщина бросилась с причала – пришлось спасать. Уже третий раз ныряю в одежде».
Но Рюдзи ничего такого не сказал. Вместо этого он произнес несусветную глупость:
– Купался под фонтанчиком вон там, в парке.
Да еще эта улыбка!
«Хочет мне понравиться. А что, удобно – подружиться с сынишкой новой бабы», – думал Нобору, успокаиваясь.
Они направились к дому. Рюдзи, радостный, что нашел с кем скоротать оставшиеся два часа, плелся вслед за мальчишкой.
– Странные мы с тобой сегодня, – произнес Рюдзи.
Нобору не выносил подобного деликатного участия. Зато теперь он мог легко попросить:
– Не говорите маме, что встретили меня на той тропинке.
– Ага.
