Когда Нобору прикрыл глаза, второй помощник осмотрелся. Обводя взглядом прохладную сумрачную комнату, он с удивлением разглядывал вещи – золотые часы на каминной полке, хрустальную люстру на высоком потолке, опасно стоящую на краю стола длинную нефритовую вазу. Почему стены комнаты не качаются? Эти предметы, до вчерашнего дня не имевшие с ним ничего общего, назавтра снова потеряют с ним всякую связь, оставшись лишь в памяти. Однако он отдавал себе отчет, что связал его со всей этой непривычной обстановкой один-единственный женский взгляд, привлекший его внимание, – так бывает, когда встретишь в море незнакомое судно. Он вздрогнул от ощущения грандиозной нереальности пребывания здесь его физического тела, послужившего причиной сложившихся обстоятельств.
«Что означает мое пребывание здесь летним днем? Кто я, лениво сидящий рядом с сыном женщины, с которой переспал прошлой ночью? Еще вчера моей реальностью были знакомая мелодия, и мои слезы, и два миллиона иен на банковском счете».
Нобору не знал, что Рюдзи притих. Не заметил и того, что тот больше не взглянул в его сторону.
Не выспавшись прошлой ночью и устав от всевозможных перипетий, он оставил попытку широко раскрыть покрасневшие глаза – домработнице сказал, что от купания, – и провалился в сон, покачиваясь всем телом, мысленно перебирая сияющую реальность, которая со вчерашнего вечера несколько раз мелькнула в просветах совершенно неподвижного, скучного, бесплодного мира.
На ровной канве сумрака показались несколько великолепных золотых вышивок… Обнаженный второй помощник с лунным светом на плечах, обернувшийся на пароходный гудок… Мертвая морда котенка с серьезным оскалом и его красное сердце… Какие роскошные вещи. Какие настоящие… И значит, Рюдзи настоящий герой. И все это происходит на морской глади или в морской пучине… Он чувствовал, как погружается в сон. «Счастье, какое невыразимое счастье», – думал Нобору.
Мальчишка уснул.
Рюдзи взглянул на часы – пора идти. Тихонько стукнул в кухонную дверь, позвал домработницу.
– Уснул.
– Обычное дело.
– Замерзнет во сне. Вы бы одеяло…
– Ладно. Сейчас укрою.
– Ну, я пошел.
– Вечером еще вернетесь, наверное. – Глаза под толстыми веками блеснули мгновенным лукавством.
Фусако хотелось как-то обойтись без этих слов, пусть даже и искренних, – слов, которые издревле женщина говорит моряку, слов, безоговорочно признающих власть горизонта, этой голубой непостижимой линии, слов, даже самую гордую женщину наделяющих тоской проститутки, пустой надеждой и ненужной свободой, слов «завтра пора расставаться».
С другой стороны, Фусако понимала: Рюдзи хочет вырвать у нее эти слова. Понимала, что обычная мужская гордость заставляет его делать ставку на слезы скорбящей о расставании женщины. Как же он примитивен, этот Рюдзи! Она поняла это еще вчера вечером, когда, беседуя с ним в парке и глядя в его задумчивое лицо, пыталась разгадать, что за романтическую фразу он сейчас произнесет, а он вдруг, словно невзначай, заговорил о ботве на корабельном камбузе, о своей жизни, хотя она и не спрашивала, а потом еще и запел.
Вместе с тем Фусако понравилось, что душа у Рюдзи скромная и искренняя, не обремененная мечтами и иллюзиями, надежная, словно добротная старая мебель, где важна не столько фантазия, сколько прочность. Она, слишком долго себя оберегавшая, обходившая опасности, со вчерашнего вечера не переставала удивляться собственному немыслимому поведению и во что бы то ни стало хотела заручиться у партнера гарантией безопасности. При таком подходе Фусако ничего не оставалось, кроме как видеть в нем черты настоящей искренности и скромности. По крайней мере, она видела, что Рюдзи не доставит ей особых хлопот.
Они отправились ужинать на Басямити[63]. По дороге набрели на новый ресторанчик с миниатюрными красными и желтыми фонариками над входом и фонтаном во дворе и зашли выпить аперитив.
Из фраппе с мятным ликером, который заказала Фусако, торчала вишенка. Фусако виртуозно откусила ягоду, а бледно-розовую косточку на ножке положила в мелкую стеклянную пепельницу.
Отсвет догорающего вечернего зарева, плавающего над фонтаном во дворе, просвечивал сквозь тюль на широком окне, расплывался по залу с немногочисленными посетителями. В подсвеченных закатом бледных лучах вишневая косточка, извлеченная из губ Фусако, гладкая и теплая, понемногу обсыхающая, имела непередаваемый розовый оттенок… Рюдзи это показалось невероятно чувственным.
Он резко протянул руку и сунул косточку в рот. Фусако изумленно вскрикнула и рассмеялась. Никогда еще физическая близость не дарила ей такого безмятежного покоя.
Для вечерней прогулки они выбрали безлюдные окрестности Токива-тё и шли, молча переплетя пальцы, отдавшись в нежный, словно плавящий тела, плен сумерек. Свободной рукой Фусако тронула уложенные волосы – сегодня после обеда, улучив буквально двадцать минут, она кинулась в парикмахерскую. Сейчас она покраснела, вспомнив удивление мастера, когда при виде привычного душистого масла она попросила:
– Сегодня давайте без масла.
