— Мы увидим ее! — воскликнул Корсар. — И все — благодаря тебе! Не знай я, что за нами наблюдают, я бы бросился тебе на шею, дружище!
— Значит, ты больше не будешь называть меня тупицей? — горделиво промолвил Вендрамин.
— Нет.
— И отныне будешь считать меня умным?
— Да.
— И всем об этом расскажешь?
— Залезу на крышу и прокричу на весь город.
— Отлично. А то, знаешь ли, тот факт, что все полагают меня тупым великаном, слегка меня задевал. Но довольно об этом; нужно идти… «Miserere» помнишь?
— Нет.
— Тогда возьми бревиарий.
И, облаченные в священнические одежды, с крестом в правой руке и бревиарием — в левой, они двинулись в путь.
Зычным голосом, пусть и гнусавя, Вендрамин выкрикивал первую строфу псалма, на что Паоло, голосом тонким и нежным, отвечал стихом следующим; послушать их, так можно было подумать, что то церковная змея шипит под аккомпанемент кларнета.
Так и шли они по коридорам вслед за показывавшим путь тюремщиком; позади держался Луиджи.
Наконец смотритель остановился перед одной из камер, побренчав ключами, открыл дверь и отступил в сторону, освобождая проход.
Испуганная, маркиза резко вскочила на ноги…
Увидев священника и послушника, молодая женщина жалобно вскрикнула, но почти тотчас же взяла себя в руки, — столь дорогие ей черты Паоло она еще не забыла.
— На колени, грешница! — прогундосил Вендрамин, сопроводив свои слова повелительным жестом.
Маркиза бухнулась на пол.
Теперь, когда она знала, что имеет дело с Паоло, Луиза решила, что должна повиноваться с полуслова и делать все, что от нее потребуют.
Вендрамин благословил ее.
Маркиза перекрестилась.
Повернувшись, великан сказал тюремщику:
— Выйдите и закройте за собой дверь! Милость Божья пролилась на эту мятежную душу, и теперь мне нужно исповедовать грешницу.
Смотритель ретировался.
В коридоре, за дверью, он наткнулся на Луиджи.
— Ах, ваше превосходительство, этот святой человек воистину умеет влиять на грешников! Эта гордячка-маркиза упала на колени при одном лишь его виде!
Луиджи довольно потер руки.
— Похоже, — сказал он себе, — вскоре мы все узнаем. Удивительный человек, этот капуцин!
И он удалился, напевая себе под нос песенку, звучавшую в Неаполе еще до революции восемьдесят девятого года, во время которой она и стала популярной во Франции.
— Отец-капуцин, исповедайте мою женушку… Как следует исповедуйте, отец-капуцин.
Но за закрытой дверью разыгрывалась уже иная сцена; поднявшись на ноги, маркиза бросилась в объятия Паоло.
Они обменялись долгим поцелуем…
— Не обращайте на меня внимания, — сказал Вендрамин, отворачиваясь к зарешеченному окну.
Влюбленные — люди непредсказуемые.
Безусловно, то было не самое подходящее для ласк и нежностей время.
Неважно!
Они целовались, и целовались долго.
Так долго, что Вендрамин, о существовании которого Корсар и маркиза совершенно забыли, видя, что так называемая исповедь длится уже намного больше обычного, громко кашлянул.
Ноль внимания.
Тогда он кашлянул так, что задрожали стены, — лишь это смогло заставить влюбленных оторваться друг от друга.
Паоло понял, что пришло время прощаться; подарив маркизе последний, страстный поцелуй, он прошептал взволнованно:
— Дорогая Луиза, я сделал все, что смог, для того чтобы избавить тебя от мучений, но здесь министр полиции, и я боюсь, что его присутствие может заставить палача и судью отказаться от своих намерений.
— Я буду мужественной, — заверила его маркиза. — Сегодня они меня не убьют, а завтра ты меня спасешь. Страдания — это ерунда…
— Бедняжка! — прошептал Паоло.
— Не нужно так меня жалеть! Разве не провела я восхитительный час в твоих объятьях?
— Да, но за раем последует ад.
В этот момент Вендрамин пророкотал:
— Дитя мое, вы должны во всем признаться.
— Отец мой, — отвечала маркиза, подыгрывая великану, — что касалось меня, я вам все рассказала…
— Но ваши сообщники…
— О них, батюшка, я намерена молчать.
Вся эта комедия, как вы, уважаемый читатель, уже поняли, предназначалась для подошедшего и подслушивавшего у дверей тюремщика.
— Несчастная, вы образумились лишь наполовину; вы должны все, слышите, все мне рассказать. Говорите же!
— Никогда, отец мой, никогда!
— Я откажу вам в отпущении грехов!
— Тем хуже, отец мой.
— Несчастная! Я вас проклинаю.
— Меня благословит Господь.
— Гнусное создание! Я отлучаю вас от церкви!
— Оставьте меня! — вскричала маркиза, симулируя гнев. — Уходите! Вы плохой священник. Вы хотели исповедовать меня лишь для того, чтобы передать рассказанное мной полиции; но я буду нема как рыба.
— Пытка развяжет тебе язык, несчастная. — Вендрамин постучал в дверь: — Откройте!
Все слышавший тюремщик откликнулся на его зов тотчас же.
Выходя из камеры, Вендрамин театральным жестом вытянул руку вперед и промолвил:
— Этим вечером муки настигнут тебя на Земле, но, по сравнению с теми, что ждут тебя в аду, они покажутся тебе сущим пустяком, безбожница!
Смотритель закрыл дверь.
Прибежал Луиджи:
— Ну что? — вопросил он.
— Она не пожелала выдать имен сообщников, — отвечал Вендрамин с унылым видом.
В качестве признательности за такое участие Луиджи сказал сердечно:
