Я медленно пошла вверх по дорожке, вдыхая приторный запах цветущих по обеим сторонам гиацинтов и нарциссов и аромат свежескошенной травы, доносившийся оттуда, где работала газонокосилка. У входной двери сторожки я замешкалась, охваченная безотчетным нежеланием вторгаться в жизнь своего отца. Я редко приезжала домой после окончания школы. Наши разговоры с отцом были полны неловкости, а иногда переходили в споры, вспыхивающие, словно спички. Поэтому мы стали встречаться за обедом в каком-нибудь пабе. За то время, которое было нужно, чтобы съесть порцию отменного жаркого и кусок яблочного пирога, мы вполне успевали пообщаться без особых проблем.
Я вставила большой ключ в замок и повернула его. Дверь распахнулась с тем зловещим скрипом, который можно было слышать в радиоспектаклях, когда кто-то входил в дом с привидениями. Я шагнула внутрь и чуть не выскочила обратно из-за отвратительного запаха, который висел в воздухе, — запаха испорченной еды, въевшегося во всё табака и нестираной одежды.
Стало ясно, что отец вышел из дома сразу после завтрака. На столе лежали остатки вареного яйца, недоеденный тост, стояли пустая чашка и кувшин с молоком. Это зрелище вселило в меня чувство надежды. Если бы он хотел покончить с собой, то, конечно, не стал бы готовить себе завтрак.
Однако то, что молоко скисло, дало мне повод думать, что он умер не этим утром, а по меньшей мере день назад, и до того, как мисс Ханивелл выгуливала свою собаку вчера утром. За этим последовали причиняющие боль мысли: он просто шел и вдруг свалился замертво? Или лежал в траве и звал на помощь? И если бы отца кто-то услышал, можно было бы его спасти?
— О, папочка… — прошептала я. — Мне так жаль…
Я заплакала, глотая слезы. Всю жизнь я хотела, чтобы он любил меня. Думаю, так оно и было, но делал он это по-своему, не так, как мама. Я не помню, чтобы он хотя бы раз в жизни обнял меня. Когда я была маленькая, он сажал меня на колени и читал книжки, и это было наивысшей степенью нашей близости. Я думаю, что он и не знал, каково это — быть любящим отцом. Как и большинство мальчиков из высшего сословия, он, в семь лет отправленный в закрытую школу, научился скрывать свои чувства.
— Папа… — снова прошептала я, словно он мог меня слышать. — Я любила тебя. Если бы… — Я оставила фразу висеть в воздухе, недоговоренной.
Механическими движениями я убрала остатки его завтрака, бросила яичную скорлупу и тост в мусорное ведро и принялась мыть тарелку и чашку, чтобы этими нехитрыми действиями помочь себе успокоиться. Затем я убрала тостер и вытерла стол. Когда я закончила, кухня выглядела чистой и опрятной, как в те времена, когда была жива мама.
Но в те дни стены эти были теплыми, как дружеские объятия. Чистые занавески трепетали на открытом окне, а в воздухе разливались волшебные ароматы свежеиспеченных булочек, стейков, пирога с почками, сосисок в тесте и королевского бисквита… При одной только мысли об этих вкусностях рот мой наполнился слюной. Мама любила готовить и охотно заботилась о нас с отцом. Я сморгнула слезы, стыдясь себя и своей слабости.
После смерти мамы я ни разу не позволила себе заплакать. Что бы ни вытворяли со мной девчонки в школе, какой бы ужасной ни была мисс Ханивелл, я всегда отвечала им дерзостью и презрением. И так было всегда.
Воспоминание о маминых обедах заставило меня почувствовать голод. Я пропустила обед, а пара кусочков печенья с кремом его совсем не заменили. Я открыла кладовую и пришла в ужас от скудности припасов. Кусок сыра, немного увядшего картофеля, пара банок печеных бобов и супа. Видимо, в течение семестров отец ел в столовой вместе с остальным персоналом школы. А во время каникул, наверное, голодал в одиночестве.
Я отрезала ломтик хлеба и приготовила себе горячий бутерброд с сыром. Пока я ела, поневоле разглядывала кухню. Как безжизненно она выглядела! Неудивительно, что он впал в депрессию.
Ощущение сытости слегка меня взбодрило, и я встала, чтобы осмотреть остальную часть дома. Помимо кухни внизу располагались гостиная и крошечный кабинет — личная территория отца. На втором этаже были две маленькие спальни и ванная комната.
Пока я бродила по дому, мне пришло в голову, что все вещи теперь, по-видимому, мои. Я была единственным ребенком. Я сомневалась, что он оставил завещание, — в конце концов, ему нечего было оставить наследникам, кроме этих немногих вещей. Титул умрет вместе с ним, если только у отца не обнаружится где-нибудь троюродный или четвероюродный братец. Хотя кому нужен титул, к которому не прилагаются ни собственность, ни земля, ни деньги.
