— Спасибо, доктор. Значит, его тело можно забрать для захоронения?
— Можно. — Он вышел из машины. — А теперь прошу вас простить меня. Я опаздываю к обеду, и моя супруга будет очень недовольна. — Он участливо кивнул мне и направился к двери своего дома.
Я же пошла к церкви Святой Марии.
Сама церковь находилась в прекрасном старинном здании из серого камня, построенном в четырнадцатом веке. Викариат был не таким древним и куда менее привлекательным: сплошной красный кирпич викторианских времен. Я собиралась пойти по дорожке к викариату, но вместо этого по какому-то наитию повернула в другую сторону и, потянув тяжелую дубовую дверь, вошла в церковь.
Меня окутала прохладная тишина. Стены хранили тот замечательный запах, который присущ только старым церквям: запах легкой сырости, старинных молитвенников и сладковатого дыма сгоревших свечей. Я стояла, глядя на алтарь и окно с сохранившимся со старых времен витражом, изображающим Деву Марию с младенцем Иисусом на руках. Я очень любила это окно в детстве. Одеяние Марии было невероятно красивого синего цвета, и, когда солнце сияло сквозь стекло, на балконы хоров ложились светлые блики синего, золотого и белого цвета, и это было подобно волшебству.
Я смотрела на окно, пытаясь обрести то чувство покоя, что всегда приходило ко мне в этой церкви, но взгляд Девы Марии проходил словно сквозь меня. Пухлый ребенок под защитой ее рук и даже ее безмятежная улыбка выглядели как насмешка надо мной. «Посмотри, что у меня есть, — будто говорила она всем своим видом. — Разве он не совершенство?»
Я закрыла глаза и отвернулась.
Бродя по залу, я рассматривала стены, изучая памятники и мемориальные плиты целых поколений покойных Лэнгли. Ребенком я знала их всех: Эдвард Лэнгли, баронет Джозия Лэнгли, Элеонора Лэнгли, двадцать два года… И теперь я словно чувствовала их присутствие. «Не волнуйся, — неслышно говорили они. — Ты пройдешь и через это. Ты — Лэнгли. Ты сильная». «Да, хорошо вам так говорить, — подумала я. — У вас был дом, куда вы могли вернуться».
Шум позади заставил меня вздрогнуть от неожиданности.
— Значит, мне не показалось, что кто-то вошел в церковь, — произнес викарий. — Джоанна, моя дорогая. Я рад видеть вас ищущей утешения у Господа.
На самом деле я искала утешения у своих предков, но ничего не сказала и, помолившись вместе с ним, позволила увести себя в викариат, где его жена угостила меня чаем с большим куском фруктового пирога.
Они вышли из леса и обнаружили, что из тумана перед ними выступает почти отвесная стена — сначала поросший травой склон, а затем скалистый утес, увенчанный руинами неизвестного строения. Грубая лестница из древних, потертых каменных ступеней прорезала траву, а над ней — еще одна, еще более крутая, вела на скалы, к тем самым развалинам. Изначально это был торный путь, но теперь часть скал разрушилась, и ступеньки цеплялись за склоны над краем отвесного обрыва. У подножия лестницы стоял знак с надписью на итальянском: «
— Кажется, монахов тут уже давно нет, — сказал Хьюго.
— Года два, наверное.
— Только два года?! — А Хьюго думал, что это старые руины.
— Союзники разбомбили его.
Он пришел в ужас:
— Мы разбомбили монастырь?!
Она кивнула:
— Так было нужно. Немцы захватили его, тут у них была смотровая площадка для разведки. Они привезли сюда большие пушки, чтобы стрелять по самолетам и следить за дорогой в долине.
— Понятно. Значит, монахи уже ушли?
— Да, немцы, когда пришли, выгнали их. Это была знаменитая часовня с красивыми картинами. Немцы всё разграбили и забрали картины. Чтоб им в аду гореть! Ремонтировать там уже нечего, а нам запрещено сюда ходить.
— Тогда вам лучше уйти. Не хочется, чтобы у вас были неприятности.
— Да кто нас увидит?! — Она развела руками.
Он всегда любовался тем, как выразительно итальянцы жестикулируют, подкрепляя движениями рук свои слова.
— В это время года сюда разве что за грибами кто-нибудь может случайно забрести, как я, или ловушку для кроликов поставить. — Она похлопала его по руке. — Не волнуйтесь. Я буду осторожна. Когда все кругом кишит немцами, человек учится быть незаметным, как тень. Надо идти. Ну что, попробуем подняться на гору?
— Если вы не возражаете, я встану на четвереньки, как ребенок, — сказал он. — Так спокойнее.
— Тогда давайте мне палку и свою сумку.
— В ней парашют.
— Парашют? Хороший шелк, должно быть… — Ее глаза загорелись. — Если вдруг он вам больше не понадобится, отдайте его мне, я сошью белье. У нас уже давно не было новой одежды.
Хьюго был удивлен, но кивнул:
— Ладно, договорились.
— Тогда начинайте подниматься впереди меня, — сказала она. — А я подстрахую, чтобы вы не упали.
