И с этого места. Драго, ты уже должен разгадать сюжет, даже если б начал чтение где–то так с пятидесятой страницы. И даже если до тебя не дошли первые четыре главы, вот краткое изложение предыдущих серий: Скорбный Ян Матросов возвращается домой с намерением подвергнуть своего старшего кузена не вполне ясной, но ужасной каре. Но вопреки своему замечательному намерению, он постепенно размякает симпатией к своему демону: в начале данной серии мы застаем Яна пьяного в хлам и до беспамятства, после того, как он весь вечер сосал означенную симпатию. Дело плохо. Кажется, парень совсем скис. Но, как ты увидишь, нечаянное происшествие, почти что чудо, приводит нашего героя в чувство. И во славу этого чуда я сейчас воскурю второй косяк на алтаре Великого Ганжа. Мы как раз вернулись из небольшого набега на леса и решили подзакусить останками чудесного ужина. И на исходе ночи я таял, опошлялся все больше и как–то разговорился с братцем по пьяни — слово за слово: начали со школьных воспоминаний, дошли до моей учебы — «А что именно ты изучал?» — затем до окончания учебы — «И как ты собираешься зарабатывать этим на жизнь?» — говорили о том о сем и в конце концов добрели до беседы о музыке, Драго, о музыке! Сказать по правде, я не помню, как мы скатились на эту тему — алкоголь, утомление и трава подзатупили кромку моей памяти — но, кажется, мы дискутировали (дискутировали, прошу заметить: мы уже нашли точки соприкосновения для дискуссии — неблизкий путь за три недели, от молчаливого строительства планов лютой мести) — дискутировали о достоинствах жития на милом месте теперешнего бытия, на милом, но захолустном островке в сравнении с просвещенным, но гнилым городом. И я, отстаивая честь городишки, заметил, что хотя бы в одном остров уступает городку безнадежно: в возможности послушать качественную музыку. Здесь ее попросту не было! Мы начали спорить о таком неоднозначном направлении музыки, как джаз. Старый добрый американский джаз середины прошлого века. Вот… послушай:
«Не надо ля–ля! — сказал он в своей изысканной манере. — Ты что, сам цифирки рисуешь на шкале? То, что ты считаешь хорошей музыкой, по мне, возможно… ну, в смысле, не все метки, наверное, на наших линейках совпадают. Что ты имеешь ввиду под «качественной музыкой»?»
Я пребывал в филантропическом расположении духа и потому ради поддерживания диспута согласился сойтись с ним на честном ринге. Припомнив древние, безжалостно угарные ритм–н–блюзы Джо Тернера и Фэтса Домино, которыми Марк, бывало, насиловал ночи моего детства, я предложил говорить только о джазе. И надлежащим образом похмыкав, и помекав, и повиляв, мы пришли к тому, к чему неизбежно приходят поклонники джаза в своих спорах: извлекли на свет божий свои треки лучших исполнителей. Марк принялся обшаривать свой Walkman на предмет «раритетных» альбомов. Я искал «эдакое» в своем iPod'е. Но, опять же, мы с Марком весьма скоро поняли, что даже по признании джаза Хорошей Музыкой, меж нами пропасть в суждении о том, что есть Хороший Джаз.
(Они сидели долго, в разных углах комнаты, склонивши головы, локти на коленях… сосредоточенные, как шахматисты, и обменивались музыкальными ходами. Ян поставил сборник Брубека; Марк врубил Джо Уильямса, «Красные паруса на закате»; Ян ответил Фредом Катцем; Марк парировал Фэтсом Домино…)
«Вся эта твоя чихня, — сказал Марк. — звучит так, как будто музыканты присели поссать на корточки!»
«А твоя чихня, — сказал я. — звучит так, будто у музыкантов пляска святого Витта. Марш эпилептиков…»
(-Погоди–погоди, — сказал Марк, наставив палец на Яна. — Зачем, по–твоему, эти парни учатся лабать на своих дудках? Зачем учатся петь? А? Не просто же затем, чтоб показать, как они классно перебирают пальчиками. Или как круто и затейливо выводят всякие рифы, блюзовые квадраты, переборы всякого рода… стаккаты–легаты там. Да–ду–ди-да–да–да — ну и все такое дерьмо. Малой, вся эта мутотень, может, и не по–детски пропрет какого–нибудь белого пианиста, который сам закончил консерваторию и для него это навроде как кроссворд разгадывать, но парень, который сам учится дудеть, чтоб дудеть джаз — ему вообще пофиг, какую оценку ему влепил какой–нибудь томный профессор!
— Да вы только его послушайте! — хмыкнул Ян. — Братец Марк извлекает кролика из шляпы: надо же, он умеет рассуждать о чем–то еще, кроме своих темных идеи и «сукинсынского» профсоюза! Вопреки гнусным слухам, он прирожденный оратор!
Марк склонил голову и ухмыльнулся.
