Марпата сделал вид, что не расслышал вопроса. Ему не хотелось раскрывать всех тайн своей осведомленности. Взгляд его был устремлен вдаль, словно, взирая сквозь стены, он постигал будущее джучидского двора. Марпата цитировал наизусть письмена, начертанные на свитке, переданном ему Коддусом:
«А мудрое слово – успехов залог», – когда-то эти строки врезались Марпате в сознание, и он сразу осознал силу их внушения. Теперь он декламировал их своему господину.
Пребывая во власти водной стихии, Марпата казался совершенно безмятежен. Харун ад-Дин тоже был внешне спокоен. Однако эмир откровенно удивлялся, как люди, разделенные веками, одинаковы были в своих страстях и побуждениях, как прозорливо древние описали разгоревшийся на земле кыпчаков булгак.
Черкес-бек не терял времени. После разговора с Харун ад-Дином он спешно собрал людей и двинулся к Хаджи-Тархану. Малейшее промедление означало для него крушение всех планов. Черкес-бек понимал, что если сейчас он не сделает необходимый задел на будущее, то безвозвратно упустит свой шанс.
Путь от Сарая до Хаджи-Тархана недолог, но даже самые резвые и выносливые скакуны не смогут преодолеть его на одном дыхании. Весь световой день люди Черкес-бека находились в седле. Лошади хрипели и требовали отдыха. На привал остановились у реки. И хотя солнце было еще высоко над окоемом, решили заночевать здесь.
В первую очередь распрягли и напоили коней. Пока люди занимались приготовлениями к ночлегу, Черкес-бек сидел на берегу и любовался окрестным пейзажем. Много земель повидал эмир на своем веку, но низовье Итили всегда покоряло его сердце. Хаджи-Черкеса завораживал бескрайний простор этих мест, когда взгляд, пролетая со скоростью птицы от окоема до окоема, не встречал на своем пути никаких преград. Вот и сейчас, касаясь взором той таинственной черты, где Небеса снисходили до бренной Земли, Черкес-бек видел, как сливались воедино эти две стихии. Таинство их воссоединения всегда завораживало Черкеса. То, что происходило здесь, на Земле, он хорошо знал, но что таило в себе Небо – для Черкеса это было непостижимо.
Эмир устремил взор ввысь. Несмотря на то, что до заката оставалось лишь несколько часов, безоблачный небосвод лучился синевой.
«Какое синее сегодня небо! – подумал Черкес. – Быть может, это добрый знак?! Ведь он – тюрра, а для тюрра с древних времен синий – священный цвет Неба. На Небе живет Тенгри – Бог Верхнего Мира. Ему подвластно все: человек, животные, растения, камни. Испокон веков тюрра поклонялись Тенгри. Вся яса великого Чингисхана написана по его законам. В этих законах нет места ни лести, ни обману, ни лицемерию, ни гордости, – размышляя так, Черкес-бек отстраненно наблюдал за суетящимися вокруг костров людьми, – по законам Тенгри, все они были едины с природой». Черкес-бек, подчиняясь памяти предков, разделял убеждения Чингисхана, который, поклоняясь Тенгри, запрещал что-либо считать нечистым. Все в этом подлунном мире равны, и нет различия между чистым и нечистым, между растениями, животными и человеком, между христианами, мусульманами и тенгрианцами, а потому Чингисхан, подчиняясь законам тенгрианства, всем своим подданным гарантировал свободу совести и веры.
Сейчас Хаджи-Черкес как нельзя острее чувствовал свое единение с Тенгри. Эмиру казалось, что бог его предков укоряет его за предательство. Хотя он и не был причастен к тому, что некогда сын Чингисхана – хан Берке – отрекся от Тенгри и принял ислам, а полвека назад хан Узбек узаконил чуждую тюркам религию на этих землях, все же чувство вины не покидало Черкеса.
