По словам приятеля выходило, что жизнь там легка и приятна, погода замечательна. И ни в какое сравнение не идёт с южными краями, с их изнуряющей жарой, откуда они возвращались. В Верхних землях снег зимой бывает, представляете? Вы знаете, что это такое? Всю землю будто пушистое покрывало укутывает, белое-белое. Никакой самый лучший отбеленный лён или шерсть не сравнятся. А дикие каскейцы, которые во всех землях Хатти считались воплощением всех мыслимых ужасов, на самом деле не опаснее овечек.
Пудухепа раз за разом кивала, задавала ему вопросы. То о количестве людей, населяющих города на севере, то о ремёслах и торговле, которые преобладали в той местности. Но больше всего её заинтересовали храмы.
Пока наместник подробно расписывал, как он восстановил храмы Бога Грозы в землях, освобождённых от разбойников, остальные гости напились. Ну, не так основательно, как это сделал посланник, но прилично. А Хастияр решил, что ему не возбраняется. Опять же, выпьешь, и сразу боль отступает.
Потому едва не прослушал часть разговора, как оказалось, самую важную.
— Да, верно, что Богиня Солнца города Аринны, это царица тысячи богов страны хеттов, — говорила дочка жреца в ответ на какое-то замечание Хаттусили, — но в стране кедров царицу богов называют Хеба. А жертвы богиням Иштар, Шаушке, и Инаре, победившей Змея, приносят раздельно.
Она замолчала на мгновение, а затем продолжила изменившимся тоном, будто произносила божественный гимн:
— Иштар в Ниневии правит, богиня Маат госпожа земли мицрим. В Аххияве чтят владычицу Атану. Богиня Солнца города Аринна — царица земли Хатти, а в Бабили правит Мардук.
Хастияр даже жевать перестал, подивившись распевности речи Пудухепы. Голос её звучал ниже, чем у Аллавани, которая, когда смеялась — будто колокольчик серебряный звенел. Грубым его назвать язык бы не повернулся, но представить Пудухепу, поющей песни девичьи о любовных переживаниях, Хастияр не смог.
— Ты, госпожа моя, и клинописью, и речью народа Бабили владеешь свободно? — спросил посланник, мысленно обругав себя за слегка заплетающийся язык.
Она кивнула, медленно, будто с недоумением, словно речь шла о вещах всем известных и само собой разумеющихся. Будто гость решил спросить, знает ли она, что солнце по утрам встаёт на востоке.
— А книги какие любишь читать? — спросил Хаттусили, — про Гильгамеша читала?
Хастияр бровь заломил. Вот уж от кого не ожидал вопроса про книги.
— Конечно читала, — ответил он за девушку, внимательно разглядывая остатки вина на дне собственной чаши, — будто на аккадском что-то ещё, кроме как песен о героях записали.
Приятель искоса поглядел на него и придвинул поближе к посланнику блюдо с жареной уткой.
Пудухепа, нисколько не смутившись, ответила:
— Читала, но полагаю большую часть истории о Гильгамеше досужими выдумками. Я больше люблю божественные гимны, что написала Энхедуанна.
— Это хорошо, — тихо сказал Хастияр, больше не рискуя мешать приятелю беседовать с девицей, ибо понял, что уткой ему надлежало заткнуть рот, — гимны, это правильно.
— Энхедуанна, это благородная женщина была, дочь великого царя, — Хаттусили решил блеснуть познаниями, показать, что не из дремучего леса вышел.
— Дочь Саргона Великого, — подтвердил Пентисарис.
— А про тебя, усамувами Хастияр, верно ли говорят, будто ты на языке мицрим читаешь? — спросила Пудухепа.
— Читаю.
— А что они пишут?
— Разное, — пожал плечами Хастияр, — о своих богах сказки слагают. Поучения пишут для юношества. Очень любят всех поучать.
— Поучения, это хорошо, — вставил Пентисарис, — юношеству без поучений никак нельзя, а то стариной пренебрегают.
— Ещё страсть как любят пророчествовать, — продолжил Хаятияр, — и предостерегать.
— О чём? — спросил Хаттусили.
— О чарах женских, например, — ответил Хастияр, искоса взглянув на друга.
Тот крякнул, будто поперхнулся, а Пудухепа опустила глаза. Хастияр выпил ещё вина и добавил:
— О путешествиях пишут.
— О путешествиях, это интересно, — сказала Пудухепа.
— У них не очень, — заметил Хастияр, — они обычно о страданиях и злоключениях во время путешествий пишут. Вообще, о страданиях у них много. Читал я как-то, как парень к девушке в рабство попал, потом она к нему, потом снова он к ней в рабство. Мне один мицри папирус с этой повестью за большие деньги продал. Говорил, в Чёрной Земле едва успевают переписывать, как горячие пирожки расходится, на всех рынках нахваливают. А ещё они там жену женой не называют, а мужа мужем.
— А как же? — спросил жрец.
— Жена у них — «возлюбленная сестра»[68]. Для них с сестрой родной возлечь — это нормально.
— Тьфу ты, — поперхнулся жрец, — стоит ли такое в приличном обществе пересказывать? Не зря мицрим боги покарали! Потому они и проиграли нашему великому царю! Не иначе, как боги отвернулись от фараона!
— Воистину не стоит. Прости меня, усамувами, что оскорбил твой дом подобными речами, — повинился Хастияр, — верно, довольно о мицрим, лучше о чём-нибудь более пристойном поговорить.
Тему сменили, но посланник всё равно никак не мог уняться. Слегка наклонился к Хаттусили и сказал негромко:
