— Многие места сам Величайший, да будет он жив, невредим, здрав, — ответил писец.
— А иные?
— Да есть тут… — замялся Пентаура, — сочинитель один.
— Понятно, — усмехнулся Хаэмуасет, — от скромности утомишься, Пентаура.
— Я только переписал, — заявил тот смущённо.
Менна развернул свиток, бегло просмотрел первые строки восхвалений, еле слышно прожевал губами:
— И вот направился его величество на север, и войско его и колесничие его с ним. Выступил он в поход в год пятый, второй месяц шему, день девятый. Миновал он крепость Джару, мощный, как Монту, в своем продвижении вперед, и все чужеземные страны трепетали пред ним, и правители их приносили дары свои, а все непокорные пришли, согбенные в страхе пред могуществом его величества.
Оторвался от свитка и сказал:
— А я не помню, чтобы кто-то с дарами приходил.
— Так принято писать, — заметил Хаэмуасет.
Менна вернулся к чтению.
— Смотри, Пентаура, — Хаэмуасет протянул писцу кусок папируса, — это я расспросил Нибамена, а потом Сапинеб с моих слов нарисовал.
Пентаура посмотрел на папирус.
— Что это они делают?
— Воду выливают, — хохотнул Хаэмуасет.
— Из человека?
— Нибамен рассказал, будто это сам царь Халепа. Говорит, тот воды наглотался, когда спасался от «Храбрейших». Всё войско наше потешалось. Жаль, я не видел.
Пентаура взглянул на Верховного Хранителя. Тот, почувствовав его взгляд, оторвался от папируса и сказал:
— Я не был возле реки, мы с Величайшим гнали колесницы нечестивцев.
После чего снова погрузился в чтение.
— Смотри-ка, верхом скачут, — отметил Пентаура, продолжив разглядывать рисунок.
— Надо тоже попробовать так, — сказал Хаэмуасет.
— Это недостойно царского сына, — заметил Менна назидательным тоном, не прерывая чтения, — подражать жалким, поверженным нечестивцам.
Пентаура улыбнулся — Менна уже невольно говорил словами поэмы.
— И многократно было доказано, — добавил Менна, — верхом ездить неудобно, а уж сражаться и вовсе невозможно. Не сравнить с колесницей.
— Так это потому, что все пытались, как на осле, в кресле, — возразил Хаемуасет, — а ты посмотри, как здесь. Они прямо посередине спины сидят.
Менна посмотрел. Скептически хмыкнул:
— Так может это выдумки Сапинеба? Он же сам не видел.
— Зато Урхийя видел, — возразил Хаэмуасет, — я с его слов всё подробно Сапинебу рассказал.
Менна только головой покачал. Дотошность царственного мальчишки его восхищала и поражала. Сам он в его возрасте только об играх помышлял, да ещё вкусно поесть. Потом, конечно, к увлечениям прибавились девки, но Хаэмуасету пока рано о том думать. Там, под схенти ещё ничего не заколосилось.
Он вернулся к папирусу. Хаэмуасет и Пентаура принялись обсуждать, куда пристроить рисунок Сапинеба. На столе перед ними, будто кусочки мозаики громоздилось множество обрывков папирусов, на которых были изображены различные детали сражения.
Через некоторое время Верховный Хранитель удивлённым тоном проговорил:
— Щитоносец мой Менна, видя меня окруженным множеством колесниц, смутился сердцем, и великий страх сковал его тело…
Он вопросительно взглянул на Пентауру. Тот пожал плечами.
— Его величество, да живёт он вечно, пожелал написать так.
— Ну, Сессу… — пробормотал Менна и продолжил читать, — …и сказал он моему величеству: «Владыка прекрасный мой, могучий правитель, великий спасатель Та-Кем в день битвы, мы с тобою одни средь врагов. Смотри, покинули нас войска и колесничие, а ты продолжаешь сражаться, спасая их — ради чего?»
Верховный Хранитель снова посмотрел на писца. На сей раз пауза вышла длиннее.
— Покинули?
Пентаура развёл руками.
— Да как же он так… — проговорил Менна, — «…что с вами, военачальники мои, войска мои и мои колесничие, не умеющие сражаться?! Разве не возвеличивается человек в городе своем, когда возвращается он, проявив доблесть пред владыкой своим? Славой осиянно имя такого воина отныне и впредь. Почитают человека искони за могучую длань его! Разве я не творил вам добра, что покинули вы меня одного средь врагов?! Разве не ведали вы сердцем своим, что я щит ваш, стена ваша?! Что скажут, когда разнесется весть, что оставили вы меня одного безо всякой поддержки?! Не пришел ко мне ни военачальник, ни старший воин, ни рядовой подать руку помощи! В одиночку сражался я, побеждая тьмы чужеземцев, лишь великие кони „Победа в Уасите“ и „Мут Благая“ пребывали со мною. Только они поддержали меня, когда сражался я в одиночестве против множества иноземных стран».
Менна замолчал.
— Это точно не ты писал?
— Нет, господин. Это слова самого Величайшего, да живёт он…
— То есть он всех в одиночку победил? Войско наше в ужасе бежало, а я дрожал в страхе и смутился сердцем?
Писец не ответил.
Менна встал, медленно подошёл к дворцовой новинке Пер-Рамсеса, окну, искусно вырезанному из песчаника. Через прорези, сформированные крестом Анх, знаком жизни, и крыльями соколов пробивались лучи солнца. Верховный Хранитель долго молчал.
— Герой должен быть один, — тихо сказал Пентаура.
