— А почему он изменил имя города, данное основателем?
Пентаура пожал плечами.
— Некоторые считают, что достойнейший Аменатон, побывав в Уасите, так впечатлился пилонами великого храма, что свой город назвал Та-Ипет. В честь Ипет-Сут[80]. При нём старый город Кадумы значительно расширился. Миухетти утверждает, что это теперь крупнейший город в землях акайвашта.
Менна усмехнулся:
— Губа не дура. Как теперь этого достойнейшего «старшего из акайвашта» представлять Величайшему? Царь земли избранных? Кстати, как его зовут?
— Эдип.
— Не многовато ли чести этому Эдипу, именоваться царём земли избранных перед Величайшим?
— Может и многовато, — пожал плечами Пентаура, — и я не уверен, что он «достойнейший».
— Почему?
— Он не наследник «друга Маат». Род Аменатона пресёкся. Его не продолжил и брат.
— У них не было потомства?
— Было, и при том многочисленное.
— Куда же оно делось?
— Всех их убили неизвестные злодеи.
— Вот как? Какие-то заговорщики?
— Вряд ли. Праведногласый Мерихор предположил, что за убийством стоял Кукуннис, нечестивый царь Таруисы.
— Что?
Аменеминет отодвинул папирус, посмотрел на писца.
— Таруиса…
Лицо Верховного Хранителя потемнело.
— Значит, этот мерзавец убил друга Маат…
— Нет доказательств… — возразил было Пентаура, но Менна его не слушал.
— Что ж, он поплатится. Клянусь.
— Если виновник царь Таруисы, то он давно умер, — заметил писец.
— Что было дальше? — непреклонным тоном спросил Аменеминет.
— В Та-Ипет вернулся свергнутый царь из рода Кадумы.
— Возлюбивший рога? — хищно оскалился Менна, — этот царёк Эдип его отпрыск?
— Нет, господин. Он не царского рода. Простолюдин. Возвысился и убил нечестивца.
— Что ж, рога торжествовали недолго, уже хорошо. А этот цареубийца зачем пожаловал?
— Миухетти обещала ему помощь.
— Что? — удивился Менна, — а она тут каким боком?
— Ну, когда она три разлива провела…
— Я имею в виду — кто ей позволил такое обещать?
Пентаура пожал плечами.
— Господин Анхореотеф, да будет голос его правдив, одобрил её слова и действия. Они долго беседовали с глазу на глаз, когда она вернулась.
Он огорчённо вздохнул.
— И почти ничего не записали.
Аменеминет облизал губы, покусал их, переваривая услышанное.
На пороге хенерет возник человек Пасера. Склонился в поклоне.
— Чего тебе? — спросил Аменеминет.
— Высокий чати распорядился уведомить тебя, господин, что в десятый час дня Величайший примет прибывшего старшего из акайвашта. Высокий чати просит тебя не опаздывать.
Менна скрипнул зубами. Просит он. Ещё только полдень. До вечера далеко.
— Высокому чати и, тем более, Величайшему не придётся меня ждать.
Он повернулся к Пентауре.
— Найди Миухетти. До приёма я хочу успеть поговорить с ней.
Кот прыгнул на покрывало, замурчал. Он царапал когтями тонкую льняную ткань, а потом вцепился в кисточки бисерного пояса. Кот пытался привлечь внимание хозяйки, но пока безуспешно. Миухетти сейчас мыслями была далеко отсюда.
Наконец кот вцепился зубами в тонкий поясок и потянул его к себе, отчего Миухетти вздрогнула и едва не расплескала чашу с вином, которую держала обеими руками.
— Маи! Что ж ты делаешь, негодник!
Она взяла кота за загривок и положила на колени, почёсывая за ухом. Маи довольно заурчал, а хозяйка вернулась к созерцанию винной глади. Время от времени Миухетти прикладывалась к чаше, выпивая всего лишь по маленькому глотку. Оттого вино как бы не заканчивалось, хотя в голове у неё шумело уже основательно.
Вино было крепче привычного, настоянное на гранате, сладкое и тягучее. Такого же оттенка, как и волны на закате, что и ныне плещут, омывая «остров прекрасный среди винноцветного моря».
Он теперь навсегда в её памяти, этот багровый закат, красные волны. Вовсе не свет заходящего солнца сделал их такими, нет. Остров истёк кровью.
По мере того, как чаша пустела, Миухетти всё больше погружалось в бездну собственной памяти. Взглянуть в которую она давненько не решалась, потому как знала, что скрывается на её дне. Потому хотела и боялась одновременно оказаться там, в давнем прошлом.
Первое осмысленное воспоминание маленькой Амфитеи — дворцовый двор. Она сидит на подушке в ложе великих жриц и пытается разглядеть, что там во дворе происходит, на что смотрят все взрослые. Но куда ей. Маленькой девочке ничего не видно из-за высоких причёсок и пышных платьев знатных женщин. Потом кто-то берёт её на руки и ставит на самый край заграждения.
И с этого мгновения воспоминания становятся потрясающе яркими, будто только этот день был в её жизни настоящим, остальное же оказалось сном.
