— Так говорит Рамсес Мериамен — повелел я слуге своему Ассуапи — скажи владыкам земель акайвашта, всем, кого встретишь, ныне я, Рамсес Мериамен, пребываю в здравии и силе. Мои дома, мои сыновья, мои воины, мои лошади, мои колесницы и все во всех моих землях здоровы и процветают! Ныне и правителям акайвашта посылаю я дыхание жизни и дары, дабы процветали они в мире и братстве со мной!
Ассуапи, стараясь скрыть волнение и избежать суеты, неторопливо взмахнул рукой, открытой ладонью к Ликимнию, и посторонился, пропуская слуг, которые выставили вперёд пять сундуков и откинули крышки.
Тут было бронзовое оружие, сделанное искусными оружейниками. Сосуды из фаянса, расписанные иероглифами, значение которых осталось хозяевам города неизвестным. Украшения из золота, бирюзы и лазурита, достойные одних лишь цариц. А также прекрасные льняные ткани, благовония и ещё множество замечательных и дивных вещей.
Ликимний степенно кивнул, спустился на три ступени и, сохраняя важные вид, принялся держать ответную речь, которая продолжительностью своей затмила только что произнесённую глашатаем посольства.
Меджеди в это время, задрав голову, осматривал стену цитадели, дивясь, что, оказывается, не только в Стране Реки умеют возводить столь могучие крепости, поистине не уступающие несокрушимым Джару, Семне и Кумме.
Наконец, положенные речи были произнесены, никто в грязь лицом не ударил, достоинства не уронил. Радушный хозяин пригласил послов внутрь. Они прошли ворота, повернули налево, оказавшись в узком коридоре. Прошли ещё одни ворота, затем большие пропилеи[94] и оказались в первом внутреннем дворе. Здесь слуги басилея захлопотали вокруг посольской свиты. Ослов надо разгрузить, дары принять и учесть, людей устроить.
Послы этого не стали дожидаться. Пройдя вторые пропилеи, они попали в главный двор, с колоннадой по периметру. Здесь находился вход в большой мегарон, просторный зал, центр которого занимал огромный очаг. Крыши над очагом не строили, и дым свободно выходил наружу.
Стены главного зала были расписаны яркими красками, которые радовали глаз. Три охотничьи собаки преследовали кабана. Гончие настигали его, и шансов на спасение у него уже не осталось. Ведь на противоположной стороне его поджидали охотники с копьями и луками. Знаком того, что хозяева дворца могут похвастаться не только нарисованными трофеями, была кабанья туша. Она висела над очагом очаге, а по всему залу от неё шёл приятный запах жареной вепрятины. В очаге вместе с поленьями горело множество душистых веточек и трав.
Клыки вепря, конечно же, добавились в набор чьего-то нового шлема.
Мужи удалились в мегарон. О чём будут разговоры в главном зале? Миухетти могла бы их заранее пересказать. Она так живо представила себе, как Меджеди рассказывает ахейцам об охоте в тростниковых заводях, о диковинных зверях, живущих в Чёрной Земле. А здешние аристократы будут раз за разом изумляться, слушая охотничьи байки. Их собственные истории о затравленных кабанах и оленях самим покажутся детскими играми. Разве можно сравнить какого-то там кабана с невероятным зверем пахема, что живёт в воде, ест траву, но бывает столь свиреп и неукротим, что способен приличного размера лодку перевернуть.
А Автолику конечно же придётся поддакивать флотоводцу, ведь соплеменнику ахейская знать поверит на слово куда больше, чем чужеземцам.
Миухетти осталась с пожилой женщиной, которой улыбалась у ворот.
— Милая моя! — воскликнула женщина, раскрыв объятья.
Миухетти шагнула навстречу. Женщина обняла её и расцеловала.
— Амфитея, девочка моя!
— Алкмена!
— Я и не чаяла, что ещё увижу тебя!
— Боги милостивы, вот я и вернулась. А где мальчики? Не видела их.
Алкмена помрачнела.
— В походе оба. Ванакт покоя не даёт. Где-то возле Псофиды, на горе Эриманф. С кем-то из младших Пелопидов ванакт опять что-то не поделил. С Капреем[95] вроде.
— Для того ведь и принял, чтобы покоя не давать, — сказала Миухетти.
Алкмена вздохнула. Предложила Миухетти искупаться с дороги, на что та охотно согласилась, ибо знала, что Алкмена обладает роскошной большой медной ванной — подарком Мерихора. У других-то басилеев глиняные, поменьше. Уж ей-то, конечно, поплескаться дадут вволю.
Она решила заодно переодеться в ахейский наряд. Как раз в тот, что отвергла утром. Теперь Миухетти решила, если она наденет ахейское платье, то здешние женщины лучше к ней отнесутся и будут откровеннее. А здесь она может узнать то, о чём не скажут в главном зале.
Платье из плиссированного льна, парик и многорядное ожерелье усех Миухетти сменила на другое, сшитое по критской моде. Здесь, в ахейских землях, женщины издавна одевались, подражая моде критских дворцов. Широкая юбка ярко-синего цвета казалась ещё объёмнее из-за множества оборок с блестящей вышивкой. Узкий корсет обтягивал и без того тонкую талию, приподнимая высокую грудь. Волосы, завитые в тугие локоны, отдельными прядями спадали на шею и обнажённую грудь.
