— О чём думаешь, сопливка?
— А что? — вскинулась та с вызовом, — половина подруг уже замужем давно, и ты сама мне говорила, что ванактиссу Никиппу в тринадцать замуж выдали.
— Может потому и ванакт наш такой хилый уродился, — хмыкнула Перимеда.
— Вот именно, — поддакнула Алкмена.
— Замуж, это одно, — добавила Перимеда, — а любовные утехи — другое. Мы же не фракийцы какие.
Она многозначительно посмотрела на Миухетти и добавила:
— Те девство до брака вовсе не хранят, а мужи их гордятся, если жена до законного брака успела родить неизвестно от кого.
— Почему гордятся? — спросила Миухетти, которая этого не знала.
— Плодовитость подтвердила, значит и замуж можно взять, — ответила Перимеда.
— Дикий народ, — вздохнула Алкмена, — была у меня рабыня оттуда. Ох и дикая тварь…
— Это та самая? — спросила Миухетти.
Алкмена кивнула. Миухетти поджала губы.
— А любовные утехи у тебя, Лаонома, могут и вовсе не случиться, — сказала Перимеда, — какой жених будет. А ну как братья тебе подберут знатного, да седого? Какие с ним утехи, сунул, вынул, да спать. Хорошо будет, если есть, что сунуть. А то вон Иокаста Фиванская чуть не до седин без ласки просидела при мужеложце своём.
— Я лучше удавлюсь, чем такой муж, — мрачно заявила Лаонома и вновь посмотрела на Миухетти, одним взглядом вопрошая: «Ну так что там про ложе-то?»
Миухетти подмигнула девушке и движением губ беззвучно сказала краткое слово. Та поняла и залилась краской.
— Как звать-то его? — спросила Алкмена.
— Автолик.
— Автолик? — удивилась Алкмена, — это не тот ли, который с Парнаса?
Миухетти удивилась, припоминая, что он говорил ей о своей родине. И верно ведь, дед его Дедалион на горе Парнас жил.
— Да вроде тот, — ответила она осторожно.
Алкмена только головой покачала. Нахмурилась.
— А что? — недоумённо спросила Миухетти.
— Не слышала ты разве, какая молва о нём?
— Нет.
— Если этот тот самый Автолик, конечно. Он себя сыном Гермия Трёхглавого зовёт.
— Такое говорил мне, да.
— Молва о нём идёт… Разная.
— Дурная?
— Ну почему. Есть и хорошая. Щедро он, знаешь ли, осыпан хулой и хвалой. Воин отменный, при этом прост, не заносчив. Друг верный. Тем, кто дорог ему, не раз на помощь приходил. Хитрец и плут, клятвопреступник. Клятвы нарушает, что и не подкопаешься, не обвинишь. Стада красть так умеет, что не поймали не разу.
— Раз не поймали, как же доказали, что он?
— То-то и оно, что не доказали, — вздохнула Алкмена, — но подозревают. Я ведь сразу и не узнала его, давно не видала. Он ведь ещё там, в Фивах, частенько появлялся, с мужем моим дружил, хотя годами мальчикам ровесник. Амфитрион даже просил его борьбе их учить. Представляешь? Этакий сопляк, а взрослые мужи, воины, его в учителя для сыновей приглашают.
— Не встречала я его в Фивах, — сказала Миухетти.
— Так это давно было. Ещё до того, как Мерихор…
Она замолчала. Миухетти и Лаонома тоже молчали. Критянка смотрела на дно опустевшей чаши. Кусок в горло больше не лез.
— Жертвы надо принести, — сказала Алкмена, — тень Мерихорову покормить. Благороднейший муж был. Чую я, не просто так вспомянулся. Да и ты вернулась. Что-то опять будет.
Миухетти не ответила.
Всякий житель Микен, будь он простолюдин, или знатный человек, иначе как Златообильными родной город не называл. Повелось это не с давних времён, когда жили деды и прадеды. Нет, это стало приметой нынешних дней. Никто и не припомнит, как это случилось, только называть сейчас город иначе, по-простому, никак нельзя. Недостойно это для вотчины ванакта. Великому царю положено жить в богатом и могущественном городе, отличаться от иных городов пышными титулами и древней славой.
Всего этого было в Микенах в изобилии и с каждым годом преумножалось. Немало тому способствовали и неприятности, что по воле богов, никак иначе, постигли их давнего соперника, Семивратные Фивы.
Один за другим, вот уже который год подряд славные мужи покидали Фивы, не выдержав власти нечестивого Лая. Да и после его гибели исход из Фив не закончился. Новый царь Эдип оказался слабым, хоть и не замешан был в нечестивых делах предшественника. Влияние Фив с каждым годом таяло, а микенское, напротив, росло.
Разговоры о том, что микенскому басилею более пристало именоваться ванактом, нежели правителю Фив, начались ещё при Персее, но тогда в большой силе был Амфион, коего поддерживала Чёрная Земля, и далее разговоров дело не зашло. Сыновья Персея, Алкей и Электрион отцовское влияние не унаследовали и великоцарского титула не осмелились принять, но, когда трон достался третьему сыну, Сфенелу, начался Лаев закат Фив. Вот Сфенел и стал первым микенским ванактом, хотя до великого отца и ему далековато было.
Лай и Эдип с таким положением дел, конечно, не согласились, но нынешнего правителя, Эврисфея, сына Сфенела, это ничуть не смущало. Он и не думал признавать верховную власть Семивратных Фив, почитая себя единственным ванактом. Ведь, не иначе, как сами боги отвернулись от фиванцев, и подарили удачу ему одному.
