Дубайский анклав не кренился над пустотой, как пекинский, но я успела об этом пожалеть. Я чувствовала под подошвами тонких сандалий что-то чудовищно мягкое, зыбкое, мясистое. «Анклавы строят при помощи малии. Ты почувствуешь это, оказавшись внутри, если позволишь себе». Теперь я знала, что именно чувствую – и что чувствовала в Нью-Йорке и в Лондоне. Мне до умопомрачения было стыдно перед мамой, на которую я орала в детстве, требуя отправить меня в безопасное место – любой анклав предоставил бы ей убежище, если бы она попросила, если бы согласилась работать в его стенах. Однажды она даже нанесла визит в один старый анклав, который славился собственными целителями. Мама вернулась в тот же день и призналась, что не может, не в состоянии дать мне то, о чем я прошу. Я взбесилась и закатывала истерики целый месяц, потому что она не желала жить на горе разлагающихся трупов.
Тем временем дул приятный прохладный ветерок, с явственным оттенком сырости. Солнце и ветер здесь были настоящими, того же цвета и качества, как снаружи, не то что волшебные лондонские кварцевые лампы. Мы дошли до конца переулка, и я увидела, что солнце и воздух поступают в анклав через вентиляционные башни – квадратные полые строения, возведенные в реальном мире лет сто назад или больше и предназначенные переправлять порывы ветра на обнесенные стенами улицы. Когда эти старые здания включили в анклав, верхушки оставили снаружи – думаю, их просто переставили на крышу какого-нибудь небоскреба – и добавили маленькие зачарованные зеркала, чтобы снабжать анклав не только воздухом, но и солнечным светом.
Я поняла это, когда дедушка Джамала повел нас к средней башне и отпер массивную, окованную железом дверь: камень основания находился внутри. Какая извращенная ирония – приятный ветерок в лицо, солнце над головой, и все это – поверх результата чудовищного колдовства. Разумеется, ирония вышла непреднамеренная. Башни не были сами по себе магическими постройками, как жилище мудреца в Пекине; их не насыщала сила семи поколений волшебников. Но кто-то – некие зауряды – выстроил их с правильным намерением, заботой и любовью, чтобы защититься от неумолимого солнца, принести в пустыню облегчение и прохладу. Основатели анклава, очевидно, провели исследования и решили, что это идеальное место, самое подходящее для того, чтобы пробить дыру в реальности. Все равно что отыскать строгого приверженца маны и положить в основание анклава.
Я не стала заходить внутрь.
– Вам придется снести стены вокруг, – сказала я.
Поначалу работа шла медленно – не потому, что им не хотелось спасти анклав, а потому, что они до конца не верили в предстоящее нападение. Анклав-то еще стоял на месте и не колыхался. Это как получить предупреждение об урагане, в то время как вокруг на много миль тянется ясное небо. Даже старшие волшебники, которые уже дали свое согласие, не без труда вонзали метафорические кирки в стены башни.
А может, они просто не хотели сносить стену и видеть, что наделали. Но едва они успели приступить, едва от стены откололась первая глыба и краденый солнечный свет озарил гладкий железный диск на полу, темп ускорился. Когда дело стало близиться к концу, они уже работали не покладая рук, ломая стену большими кусками и оставляя их валяться на земле. Пыль стояла столбом, но на диск она не оседала. Он оставался ярким и блестящим на фоне золотистых камней, и никто к нему не приближался.
Остальные члены анклава уже начали мастерить кирпичи. Они не нуждались в применении сутр: у них был свой артефакт. Он не походил на массивную штамповальную машину в Пекине – подозреваю, стоила она очень дорого – и больше напоминала маленькую печь. В очередь выстроились десятка полтора магов; каждый подходил и высыпал внутрь полные пригоршни пыли и обломков от разрушенной башни, а потом они вместе касались печи и вливали в нее ману. Когда свет мерк, они доставали из нее один-единственный плоский камень. Камни все получались разного цвета и размера – одни побольше, другие поменьше, одни гладкие, другие шероховатые.
