Н я оказалась другим человеком – человеком, который доказал, что мама была права с самого начала, что она не зря спасла меня, не зря любила, не зря делала то, на что не решились папины родственники; я была человеком, который доказал, что они ошиблись, поскольку я спасала людей и целые анклавы, один за другим, по всему миру. И я собиралась ткнуть родичей в это носом и добиться от прабабки признания, что она раз за разом ошибалась во всем, связанном со мной.
Я обещала это себе на каждом шагу, когда тяжело дыша шла по переулку, меж двух рядов пышной зеленой растительности, полной цикад, птиц и обезьянок, – эти джунгли защищали дом от скептического взгляда заурядов. Виски у меня пульсировали от гнева, и я уже была готова разнести ворота на куски, разбить в щепки, лишь бы добраться до прабабки… но тут я миновала последний поворот и остановилась, потому что была не первой в очереди.
У входа стоял чреворот.
Он еще не пробился через защиту. Распластанные по двери и по стене щупальца были окружены слабым золотистым сиянием. Люди, находящиеся внутри обнесенного оградой дома, очевидно, колдовали вместе, удерживая щиты. Но вряд ли их хватило бы надолго. Золотистый свет пульсировал и мерк – силы иссякали. Чреворот неторопливо взламывал замок. Он не спешил. Он знал, что в конце концов попадет внутрь.
Казалось бы, великая пророчица должна была предупредить свое семейство о грозящей беде. Остаться дома они могли, только если знали, что к ним на помощь приду я – ребенок, которого они предали из-за ложного пророчества: «Она будет нести смерть и разрушение всем анклавам на свете». И теперь у ворот стояло чудовище, которое один из анклавов выпустил в мир, и не будь меня, способной уничтожить монстра…
Я некоторое время стояла и тупо смотрела, как чреворот ломится в дом. Он был далеко не таким огромным, как Терпение, и даже меньше той твари, которую я убила в Лондоне, но все же больше того, которого я разнесла в школьной библиотеке. Гораздо больше той мелочи, которую я убила в выпускном зале. Но опять-таки анклавам в Бангкоке и Сальте недоставало масштаба. В Сальте, вероятно, находилось не больше двухсот магов, когда анклав рухнул, увлекая их всех за собой.
Я достала мобильный и включила его.
Тут же пачками посыпались сообщения, но я, не обращая на них внимания, позвонила Ибрагиму.
– Эль! – воскликнул он; на заднем плане тут же загалдели голоса. – Эль, ты где? Мы тут с ума сходим! Ты цела? Все хотят тебя поблагодарить…
– Готовьтесь к удару, – перебила я. – Я не знаю, устоит ли новое основание. У вас полчаса, чтобы унести ноги.
– Что? – переспросил Ибрагим. – Эль, откуда ты знаешь? Эль!
– Не сейчас, – сказала я, отключила телефон, села на камень и, подождав полчаса, убила чреворота, которого создали сорок лет назад в дубайском анклаве.
Когда чреворот стек с дороги, я открыла ворота. Они отворились легко. Защитные заклинания меня не остановили, и реального засова тоже не было. У меня сохранились смутные воспоминания о дворике с колоннами, о журчащем фонтане, о цветах, в изобилии покрывавших стены и арки. Теперь все лозы увяли, а фонтан молчал; но как только я вошла, вода издала сдавленный всхлип и потекла вновь – сначала короткими всплесками, потом блестящей струей. На ветвях показались новые листья и даже бутоны.
Было пусто, только в дальнем углу двора в одиночестве под тенью навеса сидела дряхлая старуха. Я пересекла двор и встала над ней. Она взглянула на меня; ее глаза и даже морщины на лице были полны скорби, не страха. Скрюченными дрожащими пальцами она коснулась моей руки. Кожа у нее была мягкой и тонкой, как бумага, и под ней ощущались хрупкие косточки.
Я не сопротивлялась. Я позволила прабабке взять меня за руку и не стала кричать и ругаться. Я, в конце концов, даже не могла назвать Дипти лгуньей. Она сказала абсолютную правду. Я действительно несла гибель и разрушение анклавам по всему миру. Каждый раз я уничтожала одно из чудовищ, на которых они были выстроены.
– Почему? – шепотом спросила я.
Больше я ничего не могла сказать. Мне едва удалось произнести одно слово.
– Ты и так уже знаешь, – ответила Дипти. Она лаково гладила мою руку, и по ее щекам потекли слезы; падая на сари, они оставляли темные пятна. – Изрекать будущее – значит менять будущее.
– Это то будущее, которого ты хотела? – хрипло спросила я, цепляясь за остатки гнева.
Она видела будущее. Она все знала, она понимала, что я не стану малефицером, и тем не менее намеренно произнесла двусмысленное пророчество.
– Это единственное будущее, в котором ты вернулась бы домой, – сказала Дипти. – Единственное, в котором она бы не нашла тебя, прежде чем ты вырастешь и окрепнешь.
– Кто? – спросила я.
Дипти была права, всегда права. До сих пор она не ошиблась ни разу, и, задавая вопрос, я уже знала ответ. «Мы познакомились с Эль. Она необыкновенная девушка. Жаль, что мы не встретились раньше». Вот что Офелия написала Ориону. Офелия, которая превратила собственного ребенка в чреворота – в существо, которое могла убить только я.
