Всё это, конечно, не могло не навести меня на невесёлые размышления о хорошо спланированных убийствах тех, кто мог «пролить свет» в «Деле о перестрелке».
Осмотрев, тем временем, карманы мёртвого прапорщика и ничего, там, не обнаружив, я дал поручение подбежавшим, вслед за нами, солдатам убрать труп Васнецова с этого места.
Вернувшись, после этого, обратно в отряд связи и военно-хозяйственной службы, я с Рохлинским, первым делом, проверил кровать Васнецова и его офицерский чемодан, но ничего интересного ни там, ни там, не нашёл.
Уже собираясь уходить, я, на всякий случай, отодрал внутреннюю обшивку крышки Васнецовского чемодана и – о, удача – обнаружил там ни много, ни мало, а его собственный дневник!
Романтически настроенный и несколько экзальтированный юноша, и здесь, оказался верен себе. Все его душевные и любовные переживания, а также «подвиги» во имя любви, были им доверены бумаге.
Почти полностью исписанная тетрадь рассказывала обо всём и, главное, недвусмысленно изобличала мадемуазель Моррель, как агента германской разведки.
Растворившись в своей любви к этой профессиональной искусительнице, он и не заметил, как стал «работать» на неё, а, когда заметил – было уже слишком поздно.
В его дневнике прямо указывалось на то, что именно по указанию мадемуазель Моррель он был вместе с ней на наблюдательном пункте 2-го полка и по её поручению, в тот самый «чёрный» для двух наших рот вечер, когда Шлыков подвёз его к передовой, ходил в землянку к Ремизову с подготовленной ею же дезинформацией, а, уйдя от него, ждал, неподалёку, окончания этой нелепой стрельбы по своим, чтобы, опять-таки, по её прямому указанию, ликвидировать его, как свидетеля собственной измены.
Васнецов, в подробностях, описал там, также, и испытанные им моральные переживания по этому поводу, и свои душевные муки, в тот момент, когда, находясь в заднем окопе, готовился к убийству своего боевого товарища, и о том странном облегчении, которое он испытал, услышав о том, что Ремизов застрелился и, тем самым, избавил его от совершения ещё одного страшного греха…
Денщика Ремизова спасло, тогда, по его признанию, лишь то, что тот не видел его лица и погон. О том, что он, потом, погиб при странных обстоятельствах, судя по всему, Васнецов ничего не знал, так как об этом в его дневнике ничего написано не было, хотя последние записи в нём датировались и более поздними числами, чем дата смерти денщика.
Вернувшись обратно к Лохвицкому, я кратко сообщил ему о «самоубийстве» Васнецова и предъявил дневник покойного, напрямую обвиняющий мадемуазель Моррель в шпионаже в пользу Германии.
Мной, также, было сообщено ему о схожести «странных положений шеи» у погибших Васнецова и денщика Ремизова, но он, на это, только махнул рукой. Своих врачей в бригаде у нас, в ту пору, не было, а приглашать на осмотр трупа (в качестве экспертов) французских врачей из ближайшего госпиталя – генерал не разрешил, считая, что не стоит отрывать их от дела ради трупа одного мерзавца.
Тем не менее, Лохвицкий, наконец-то, прочувствовав всю остроту сложившейся ситуации, забрал у меня дневник Васнецова и срочно выехал к командующему 4-й французской армией. Мне же было велено, никуда не отлучаясь, ждать его в штабе бригады. Следуя этому его указанию, я тотчас отпустил Рохлинского в штаб полка, а сам вместе с Региным и Дюжевым остался в генеральской приёмной.
Лохвицкий отсутствовал около четырёх часов, но, когда вернулся, то вернулся не один, а с тремя французскими контрразведчиками.
Они немедленно вызвали меня в его кабинет и очень внимательно выслушали все мои соображения по «Делу о перестрелке» и роли в нём мадемуазель Моррель. Затем, получив от меня ответы на все интересующие их вопросы, офицеры-контрразведчики, незаметно переглянувшись между собой, тихо сообщили мне, что, по их сведениям, Софи Моррель должна появиться в штабе бригады уже в течение ближайшего часа, и что, сразу же, после своего появления здесь, она будет ими непременно задержана.
И, действительно, ровно через час, как по заказу, к штабу подъехал какой-то небольшой французский автомобиль, из которого вышла, как всегда, элегантная и обворожительная Софи.
Окинув мельком, своим обычным проницательным взглядом, стены и окна штабного помещения и ничего, при этом, не заподозрив, француженка, не спеша, направилась в сторону его главного входа. Однако, перед самым крыльцом, на котором стояли часовые, она неожиданно остановилась и почему-то оглянулась на «свой» всё ещё не отъехавший автомобиль.
Я и все остальные присутствовавшие в генеральской приёмной офицеры, кроме, пожалуй, ничего не понимающих Регина и Дюжева, невольно замерли. Неужели, не зайдёт? Неужели, повернёт обратно? Но… прошло несколько томительных секунд, и в коридоре, всё-таки, послышались долгожданные лёгкие шажки прекрасной француженки.