Ночью 19 сентября 1941 года тысячи и тысячи ополченцев, выскользнув из захваченного врагом Киева, переправлялись на плотах, на челнах, на досках, а то и просто вплавь через Днепр. Там их ждал с группой командиров комиссар Остапчук, чтобы провести тернистыми дорогами к линии фронта. Защитники Киева выходили из воды, оборачивались лицом туда, где, охваченный пламенем, остался родной город, в отчаянии опускались на колени. Исполинское зарево умывало их лица кровавыми отблесками, и казалось, над днепровским плесом сама История поставила неодолимых богатырей. Но не былинные богатыри стояли в ту ночь над Славутичем, это ополченцы на прощанье давали клятву:
— Извечная столица народа нашего! Не суди нас слишком сурово. Мы оставляем тебя ненадолго. Мы отходим, чтобы на новых рубежах нанести смертельные удары врагу. Два с половиной месяца мы сковывали у твоих древних стен отборные гитлеровские полчища, два с половиной месяца мы давали возможность Отчизне ковать мечи победы… Кто же осудит сына, который пал, защищая родную мать, под ударами намного превосходящего в силе врага? Кто осудит тебя, Киев, что ты пал в неравной борьбе, отвлекая на себя удары фашистов от Москвы? Пройдут годы, минут десятилетия, и благодарные потомки склонят головы перед твоим жертвенным подвигом. А сейчас прощай, родной Киев! Прощай, седоглавый Славутич! Прощайте, днепровские кручи! Ждите нас с победой!..
Над Днепром гремели громы. Сцепившись в смертельных объятиях, они неистово топтали, с оглушительным грохотом утрамбовывали распластанную землю, высекали из ее изувеченного, обожженного тела слепящие сполохи, от которых меркли звезды в безоблачной вышине. Этот яростный поединок начинался на оборонном ирпенском рубеже и в лесистых буераках за Голосеевом, цепко охватывал с запада полукругом Киев, с надсадным ревом и клокотанием прокатывался невидимыми валами по днепровским обрывистым кручам и расплескивался глухим эхом где-то за Дарницей, в Придесенье. А дубравы зябко дрожали в тревожном ожидании утра, и Славутич всю ночь натягивал на себя горькую шаль печали.
И всю ночь не сомкнул глаз профессор Шнипенко. Распахнув давно занавешенные старинными коврами окна, подставив сквознякам разгоряченное лицо, он стоял в одном белье и вслушивался в грозную симфонию ночного боя. Что слышалось ему в тех громовых раскатах? Отходный реквием прошлому, гимн затаенным давнишним мечтам, хоралы грядущих радостей?.. А может, зловещий рокот вокруг Киева навевал ему воспоминания о той давно припорошенной пылью будней памятной ночи, которая канула в небытие двадцать три года назад? Ночи, так непохожей на сегодняшнюю, но вместе с тем такой близкой, родственной ей…
Внизу, в сером коридоре ночной улицы, словно бесплотные призраки, молча текли и текли редкие, нестройные колонны ополченцев. Все к Днепру и к Днепру. И не ведали окруженцы, какие проклятия падают на их головы из уст исступленного в своей ненависти Шнипенко:
— Пусть лягут пропасти поперек вашего пути! Пусть выйдет Днепр из берегов и закипит от гнева! Пусть не будет вам возврата!..
Лишь на рассвете иссяк скорбный поток отступающих советских войск. И сразу по пустынной мостовой пустился в дикий пляс ветер-сечевик. Швырнул в спины последним защитникам города клочья затоптанных плакатов и воззваний, погнал по их следам тертую-перетертую тысячами ног, замешенную на плевках и крови пылищу, преградил путь назад сплошной стеной пожаров.
На рассвете кончилась и канонада. На измученных ожиданием улицах изнеможенно улеглась мертвая тишина. Но для Шнипенко эта тишина была невыносимее ночного грохота. Она непрошено заполняла и постепенно замораживала каждую клеточку мозга. Профессору не терпелось разметать ее вдребезги, чтобы поскорее приблизить появление солнца. Вымечтанного десятилетиями, освященного болезненным воображением долгожданного солнца новой эпохи. Он ощущал необычный, давно забытый трепет во всем теле, чувствовал, как каждый мускул, каждая жилка переполняются непостижимо буйной силой и порываются к действию. Но понимал: поддаться этому настроению — значит выявить себя преждевременно, погибнуть на пороге нового дня. А как укротить в себе застоявшиеся силы, удержать их?..
В отчаянье опустился на колени. Припал горячим лбом к полу, благоговейно смежил веки, зашептал:
— Заступник мой еси! Бог мой еси! Уповаю на тя, яко…
Вдруг во входную дверь — тук-тук-тук.
Профессор вздрогнул, проглотил молитву. Послышалось или на самом деле? Стук повторился. Тихий, но настойчивый, неумолимый. Под набрякшим от бессонницы правым глазом Шнипенко задрожало, импульсивно задергалось припухшее веко. Быстрыми, необычайно быстрыми пальцами он судорожно схватился за ковер и давай занавешивать распахнутое окно.
А стук не унимался. И от этого стука в лицо профессору вдруг ударила горячая волна, перед глазами замелькали пестрые круги. Он лихорадочно шарил ладонью по оконному наличнику в поисках вбитых для ковра крюков, как будто именно в них сейчас было спасение. Шарил и не находил.
