Платон одобрительно встретил эти слова. Иван даже догадался, какая мысль зародилась в уме Березанского. Ему показалось, что Платон в этот миг подумал: «Вот тебе и чинуша, кабинетчик! А колесики у него все-таки вертятся. Убить фашистского прихвостня и в самом деле мало. Его непременно надо повесить в науку другим».
Извилистой тропинкой вскарабкавшись на взгорок, вытерли рукавами обильный пот на лицах, прислушались. Черная ночь как будто расплющила обессиленный город. Только выстрелы там и сям напоминали, что Киев живет, дышит в густом мраке. Задворками выбрались на Рейтарскую.
Пока Платон бегал домой, Иван лежал в бурьяне за забором. Лежал и не верил, что вот он уже и подпольщик, что через какой-нибудь час, а то и раньше придется заглянуть смерти в глаза…
Платон возвратился скоро. Принес молоток, кусок телефонного провода и охапку какого-то тряпья. Пошли прямо к Лукаше. Боковые улицы миновали быстро: там было тихо и пустынно. Зато на Владимирской то и дело слышались голоса, бесцеремонное цоканье сапожных подков. А именно ее-то и надо было пересечь. Шли, прижимаясь к домам. От подъезда к подъезду. Каждый шаг ступали точно по лезвию бритвы. Что ждет их? Не вынырнет ли из темноты стальное полушарие вражеской каски? Не сверкнет ли перед глазами выстрел?..
Но вот и профессорский дом. Остановились, прислушались. Как будто тихо. Ну, будь что будет — бросились через мостовую. Опомнились только в темном подъезде. Сердца, словно литавры, бились гулко и тревожно. А ведь предстояло еще подняться на третий этаж и послушать, не разбрелось ли «благородное» сборище от Гоноблиных.
Наверх отправился Платон. Иван остался сторожить у входа. Собственно, просто ждать. Раньше его страшно интересовало, что думает человек в минуты смертельной опасности. Из книжек знал, что некоторые герои непременно вспоминали своих невест или матерей, перед глазами других проплывала в считанные секунды вся жизнь, а были и такие, что произносили страстные речи. Но, странное дело, очутившись сам в таком положении, он ни о ком не вспоминал, почти ни о чем не думал… Все мысли вдруг развеялись, и ни страх, ни другие чувства не тревожили его сердца.
Вернулся Платон с добрыми вестями.
— Еще болтают. За мной! — И первым двинулся в темень.
Черным ходом вышли во двор. Возле уборной Платон остановился, зашептал:
— Подождешь его внутри. Я останусь здесь. Как только покажется, подам знак. Понял? Если что — бей молотком по черепу. Только тупым концом, чтобы не кровенил. Ну, а если придется бежать, жми вон в тот угол. Там в стене пролом… Все!
Разошлись. Заняли свои посты. Нет, не думал Иван, что его боевое крещение состоится в таком месте!
Сколько ему пришлось там просидеть, он, конечно, не помнил. Но долго.
Вдруг во дворе послышались шаги. Напрягая зрение, Платон застыл. Через мгновение в сумерках вырисовалась человеческая фигура. Двигалась она осторожно, неуверенно, как будто переваливаясь с боку на бок. «Он! Он! — подсказывало что-то Платону. — Но почему его рука вытянута вперед?.. Ага, с пистолетом. Нет, пистолет тебе не поможет…»
Платон — как сжатая пружина. Подал Ивану условный знак. Однако напрасно Лукаша не пожелал войти внутрь. Остановился в двух шагах от боковой стенки. «Как же теперь к нему подступиться?» — одна-единственная мысль волновала в этот миг Платона. Стал осторожно подниматься на ноги, а они, проклятые, хрустят в коленях. Не вспугнуть бы Лукашу! «Выйду, — наконец решил он. — Не кинется же он на меня ни с того ни с сего. Ну, испугается, а Иван между тем настигнет».
Вдруг за углом что-то глухо стукнуло. Платон мигом вперед — а в грудь ему тупой удар головой.
— Держи! — шепнул приглушенным голосом Кушниренко.
Инстинктивно протянул вперед руки, подхватил обмякшее тело: неужели Иван успел все сам? Оттащил труп, положил на землю. Иван тут же накинул на шею Луки загодя приготовленную петлю.
— Понесли!
Подхватили — и к черному ходу. В подъезде остановились. Иван высунул на улицу голову, прислушался и метнулся к каштану. Платон с Лукашей на плечах за ним. А через минуту Гоноблин-младший уже раскачивался над тротуаром.
— Пусть попробуют снять. Узел глухой, а перерезать проволоку… — уже на противоположном тротуаре отозвался Иван.
Еще раз оглянулись, но повешенного не увидели. Хотели проскользнуть в ближайший закоулок, как вдруг за профессорским домом раздался страшной силы взрыв. Всколыхнулась, задрожала земля, — казалось, небо разломилось на куски и с грохотом посыпалось вниз.
Не успело багровое зарево зарумянить облака над Крещатиком, как где-то в другом конце Киева, на Подоле или на Куреневке, загремел другой взрыв. Ему откликнулся из района железнодорожного вокзала третий. И заклокотал, захлебнулся от грохота город.
— Вон какая она, первая ночь неволи! — радостно произнес Кушниренко. — Это ополченцы угощают немчуру. А наше время еще впереди…
