— Каленый? — У Ивана отлегло от сердца. Однако большой радости это известие у него не вызвало. С Каленым они никогда не дружили: Каленый больше водился с такими, как Мурзацкий. — И кто тебя просил болтать? Ну для чего ты ей рассказал?
Микола понурился; как ни верти, а Иван прав. Не стоило ставить на карту всю операцию. Хотя сердце подсказывало: Докии Емельяновне можно верить.
— Не понимаю тебя, Иван. Как хочешь, не понимаю. Остерегаться, конечно, надо, но не верить людям… Что мы вообще без них? Но раз я поступил не по инструкции, значит, должен сам рисковать. Тебе туда ходить нечего. Встретимся тут же завтра утром.
И ушел…
…Утро предвещало ясный, погожий день. После многих дней беспрерывных ветров и ненастья небо наконец скинуло мохнатую шубу туч и вырядилось в голубой праздничный наряд. Без единой белой пушинки. Казалось, оно ждало какого-то особо важного гостя. И земля как бы замерла в трепетном ожидании, окутавшись легкой сиреневой дымкой. Даже непоседливые осенние листья прекратили свой нескончаемый желтый танец. Все вокруг млело в величественном спокойствии.
Только у Ивана на сердце кипело. Уже который час слонялся он у Золотых ворот, а Микола все не приходил. «Вот всегда так: условимся на восемь — приплетется в десять. И еще улыбается… С такими черта лысого что-нибудь совершишь! Тут дорога каждая минута, а они отсыпаются, нежатся в постелях. А еще ведь взрывчатку надо переносить, заряд приготовить… А вдруг Миколу схватили? Что, если та женщина выдала его немцам? Он же обо всем разболтал сдуру…» — угнетала Ивана тревожная мысль.
— Сколько можно ждать? — прошипел он вместо приветствия, увидев наконец Миколу. — Ты же вчера обещал прийти в девять.
— Извини, как-то так все вышло…
— Вышло, вышло! А когда будем дело делать?
— Не беспокойся, мы с Платоном уже все сделали.
— Как сделали?.. Сами?..
— Нет, Докия Емельяновна нам помогла.
Иван окаменел. Смотрел на болезненный румянец небритых Миколиных щек, на его усталые глаза и не знал, восхищаться поступком товарищей или возмутиться. «Значит, они переносили тол, пока я спал. Ничего не сказали и перенесли сто пятьдесят килограммов тола!.. Что же я им, чужой? Почему они так поступили?»
— Я пришел сказать, чтобы ты не волновался. Будет так, как ты хотел: средь бела дня! Платон уже соображает там.
— Веди меня к нему. Немедленно!
— Не надо, Ваня. В доме уже никого не осталось. Докия Емельяновна всех спровадила. Я сейчас помогу ей за город выбраться… Платон сам управится. Окно мы проверили: открывается. Стол кухонный к подоконнику придвинули. Платон на столе и начиняет толом бочку. Как только генералы в комендатуре соберутся, он подожжет бикфордов шнур, выкатит бочку через окно во двор гостиницы, а сам драла…
— Гады же вы! — простонал Иван чуть не плача.
Микола виновато усмехался:
— Ты не сердись. Твоя голова — наши руки. Полное равенство. К тому же я вчера так себя вел… Одним словом, прости.
Кушниренко не отвечал.
— Ну, я пошел: на углу Докия Емельяновна… Жди же грома — это будет наш гром!
«Фюрер и Великая Германия приветствуют вас и ваших доблестных солдат с новой победой немецкого оружия. По грандиозности масштабов и быстроте исполнения битва под Киевом, которую так блестяще выиграли во взаимодействии с другими армиями вверенные вам войска, не имеет равных в истории человечества… Киевская операция — самый грандиозный успех наших вооруженных сил за всю кампанию, венец немецкой военной мысли… Ваш талант полководца и храбрость воспитанных вами солдат до минимума приблизили день окончательной победы над большевизмом. 5 разгромленных армий противника, 665 тысяч пленных являются залогом…»
Дальше фон Рейхенау не стал читать только что полученную из Берлина шифрованную радиограмму. Громко зевнул, потянулся так, что затрещало в суставах. На его бледных, уже по-старчески рыхловатых, с просинью щеках появилось несколько чуть заметных продольных складок, придававших лицу едкое, презрительное выражение. Казалось, на лице застыла невысказанная мысль: «Фанфароны! Присылать мне, кадровому солдату, который всю жизнь провел в походах и привык смотреть опасности в глаза, подобную пену словесного сиропа… Разгромленные армии! Неисчислимые трофеи! Пленные! О, как легко вести арифметику успехов за тысячи километров от фронта! А знают ли они там, что между выигранным сражением — пусть даже грандиозным по масштабу! — и окончательной победой лежит еще бездонная пропасть?..»
