Какое-то время фельдмаршал сидел с саркастической улыбкой на губах, вертел в руках радиограмму, словно не зная, куда приткнуть эту никчемную бумажонку, а потом бросил ее через плечо.
— Зачитать в войсках!
— Слушаю! — выпалил неподвижный доселе адъютант, на лету подхватывая радиограмму.
— Время?
— Половина третьего.
Рейхенау снял пенсне, коснулся короткими пальцами переносицы и укоризненно покачал головой. «Какие все-таки недальновидные люди в ставке! Ну, пусть бы уж в газетах для толпы, жаждущей блестящих побрякушек, поднимали этот вселенский шум. Но между собой… Кто знает, чем обернется впоследствии эта победа под Киевом. По предварительному замыслу, войска уже должны были бы стоять у берегов Волги и в предгорье Кавказа, а мы все еще топчемся в Днепровском бассейне. Главная задача — стремительный темп наступления — не выполнена. Основные силы противника не разбиты. А зима не за горами! О какой окончательной победе звонят в Берлине? Неужели там не понимают, что время, потраченное на дискуссии и размышления, куда наступать — на Москву или на Киев, — может обернуться фатальными последствиями? Неужели и фюрер, поддавшись всеобщему опьянению, пустился в шутовской танец?»
Долго, очень долго сидел командующий 6-й армией с закрытыми глазами. И все время адъютант неподвижно стоял, опустив голову, как бы желая этим искупить свою вину перед фельдмаршалом: не следовало его беспокоить, радиограмма могла бы подождать до утра! Чувствовал вину и ждал наказания. Но все обошлось. Когда фон Рейхенау открыл глаза и увидел перед собой вытянувшегося капитана, неизвестно чему усмехнулся. Правда, одними губами. И все же по его усталому лицу промелькнула тень снисходительности и доброты. Он махнул рукой на дверь и стал устраиваться в кресле.
Капитан, как того требовал устав, обернулся с пристуком каблуков, но из опочивальни шефа вышел кошачьим шагом. Не расстегивая воротника, тяжело опустился на стул в передней, тряхнул тяжелой от недосыпания головой, словно отгоняя надоедливых мух. Его сердце тревожно ныло, предвещая, видимо, что и сегодня придется до самого утра бодрствовать в напряженном ожидании. Третью ночь уже не спал фон Рейхенау, и третью ночь капитан тоже не смежил век. Фельдмаршала давно уже донимала бессонница, но раньше он хоть в постель ложился, пытался заснуть, а теперь забыл и думать о подушке. До двенадцати, а то и до часу ночи занимается служебными делами, потом выпивает рюмку коньяку или украинской горилки и усаживается в раскладное кресло. Что-то перечитывает, записывает или надолго задумывается. А капитан — тоже сиди! Вдруг командующему заблагорассудится поговорить с кем-то из командиров дивизии, принять горячую ванну или отправиться на рыбалку, как это было в позапрошлую ночь!
«Что-то сегодня придет ему в голову? — со страхом пытался угадать адъютант. — Не приведи господи, оперу еще захочет послушать. Что тогда делать?.. Или пошлет перепелов ловить по жнивью…» А капитану так хотелось спать, что в глазах желтело.
В генеральской опочивальне вдруг задребезжал звонок. Капитан стремглав бросился на зов.
— Послушайте, Генрих, вы не знаете, сколько дней стоял Наполеон перед поверженной Москвой?
— Через минуту скажу, — извинился капитан и вылетел от шефа, как из пылающей печи.
И зазвенели полевые телефоны. Десятки армейских чинов были подняты по тревоге на ноги, чтобы выполнить волю своего командующего. Они шарили по книгам, ворошили наполненную разными датами, именами и событиями память, но никто так и не ответил, сколько же дней не въезжал Наполеон в сданную Кутузовым Москву. Необычно суровым и побледневшим возвращался капитан в опочивальню фон Рейхенау. Замер у двери, будто навечно врос в пол. Тот заметил взволнованность Генриха и вопросительно впился в него глазами. Так и пронизывали они друг друга взглядами, словно перед поединком.
— Ну, что там?
«Неужели не помнит? — удивился капитан. — Забыл про Наполеона… Может, и не напоминать? Может, лучше о чем-нибудь другом?.. А если все-таки вспомнит?» В штабе все хорошо знали, что ждет того, кто осмелится не выполнить приказа фельдмаршала.
— Наполеон стоял под Москвой ровно три дня и три ночи, — выпалил наугад, а у самого сердце вот-вот остановится: «А если спросит, откуда я взял?» Но фон Рейхенау заморгал веками быстро-быстро:
— Какой Наполеон? Что с вами, Генрих?
— Я выполнил ваш приказ.
Командующий потер ладонью бледный выпуклый лоб.
— А, да-да. Ну что же, хорошо, даже очень хорошо, если три дня и три ночи… Вы свободны.
Адъютант, как бы вынырнув на поверхность после длительного пребывания под водой, вдохнул воздуха на полную грудь и вышел. И почувствовал, что перед глазами все начинает ходить ходуном, а ноги подгибаются в коленях. Оперся спиной о дверной косяк, закрыл глаза: «Господи, что это со мной? Я солгал самому фельдмаршалу! Я нарушил воинскую присягу!.. Скорее бы закончилась эта ночь кошмаров».
Но не услышал господь, не пожелал, наверное, услышать мольбу капитана. Вскоре командующий позвал опять:
— Генрих, вы любите гвоздики?
— Больше всего на свете!
