«Что же это такое? Опять на допрос? — смятая желтая бумажонка выскользнула из одеревеневших пальцев профессора. — Они собираются меня допрашивать… А кто еще так жгуче ненавидел двадцатилетнюю вакханалию разнузданной черни? Кто с таким нетерпением ждал освободителей, отдавал им в помыслах свое сердце и руки? И после этого меня еще допрашивать…»
Нет, не мог Шнипенко понять всех этих вывертов капризной судьбы. Столько лет корни ненависти питали его своими щедрыми соками, столько лет ветви надежд поднимали его к грядущим дням. И вдруг измятая желтая бумажонка…
— Проклятый век! Неврастенический век! — ударял он себя кулаком по голове. — Эпоха перед бездной. Эпоха разгула диких инстинктов!
Профессор услышал свой собственный голос и устыдился минутного малодушия. По давнишней привычке расчесал седые волосы, сел за письменный стол. В минуты отчаяния он всегда искал утешения в старинных фолиантах или в древних летописях. Они как бы вырывали его из серых будней двадцатого века и уводили в приднепровские степи к знаменитым Кодацким порогам. И блекла, забывалась тоска. Тяжкие думы рассеивались солеными ветрами, гнавшими казацкие «чайки» к Константинополю. Но в это туманное утро неожиданные тревоги не пускали его в глубь веков, цепко удерживали на разбушевавшихся волнах современности, как нагрудные пробковые пояса на воде. «Зачем же все-таки вызывают? Неужели вправду хотят учинить допрос?.. Впрочем, почему непременно допрос? А может, должность какую хотят предложить. Не так уж много у немцев в Киеве надежных людей. Вон Гоноблин — слюнтяй, недотепа, а вишь, назначили головой городской управы. Безголовый стал головой! Мне же сам бог велел…»
Но тут к тревоге присоединилось липкое сомнение. «А кто сказал, что ты надежный для немцев человек? Не думаешь ли, что вчерашние завистники могли тебя так отрекомендовать? На них понадеешься — получишь должность в Бабьем яру… Как-никак, а именно ты подковывал знаниями большевистских жеребчиков!
А что ж мне оставалось делать?» — пытаясь оправдать себя, профессор стремительно забегал по кабинету. И ему показалось, что стены вдруг стали сближаться, готовые раздавить его. И ковер как-то подозрительно зашуршал под ногами. Лишь каменный бог в углу, далекий от всякой суеты и страстен, равнодушно таращил на него невидящие глаза.
И все же профессору удалось уловить некий смысл на невозмутимом лице скифского идола: «Я — камень. Я — символ забвения. Я вышел из глубины веков, чтобы напомнить людям: столетия страстей не знают. Я — символ забвения…»
И на Шнипенко вдруг повеяло таким ледяным холодом, что он бросился прочь из кабинета. На пороге столкнулся с матерью.
— Чего тебе?
— Чуть не забыла сказать: они говорили…
— Сколько же их было?
— Двое. В штатском. Только ты пошел, а тут они… Я даже подумала…
— Слышал, слышал… — А у самого мысль: «Если бы пахло арестом, подождали бы. В таких случаях записок не оставляют. А вдруг это провокация?»
Он решительно направился к выходу.
— Ты куда, сынок?
— Не закудыкивай!
Схватил в коридоре сучковатую трость, подаренную прошлом зимой студентами из Прикарпатья, и вышел. Какое-то мгновение постоял в нерешительности перед потемневшей дверью соседней квартиры. Потом постучал. Не пальцами — а головой гадюки, служившей набалдашником трости.
Открыла немолодая женщина. Смерила гостя подозрительным взглядом, как будто перед нею стоял не солидный профессор, а разбойник с большой дороги.
— Чего надо?
— А вас уже и не узнать, Полина! — с наигранным восхищением воскликнул Шнипенко. — Все хорошеете! Настоящая барыня…
Полина смягчилась, ответила глуповатой усмешкой.
— А Порфирьевич дома?
— Завтракают, — и отступила от дверей.
Шнипенко ступил в коридор, заваленный до потолка ящиками разных размеров, узлами. Гостю показалось, что он попал не в квартиру, а на какую-то промтоварную базу или в кладовую, где густо пахло красками, нафталином, слежавшимися вещами. Спотыкаясь, добрался до гостиной.
— Добрый день, Порфирьевич!
Гоноблин даже бровью не повел. Как гриб, горбился он над широким дубовым столом, заставленным разными блюдами, и с аппетитом уплетал куриную ножку. Шнипенко стало почти дурно от изобилия яств на столе. Он уже столько дней не видел куска хлеба, только и держался на одной картошке да свекле, принесенных каким-то неизвестным другом, а тут тебе и наливка, и курица, и яблоки. «Всюду голод, а он как вареник в масле. Быстро же приспособился к новым хозяевам. Очень быстро!» И в который раз уже отметил про себя, что обскакал его, перехитрил этот слюнявый Гоноблин. И сейчас впервые пожалел, что не пошел в тот памятный день вместе с депутацией встречать освободителей. Но, увидев на стене окаймленный черной лентой портрет Лукаши, довольно усмехнулся.
— А я к тебе, Порфирьич… С новой должностью, так сказать! Радуюсь твоим успехам.
Тот моргнул голыми веками, за которыми вместо глаз виднелись два пузырька, какие бывают на лужах во время дождя.
— Что надо?
