Того сразу как будто подменили:
— А я разве что? Я ничего. Берите…
— Вот это уже другой коленкор.
Иван великодушно отдал старику флакон московских духов и начатую коробку спичек. А сам взял корзину с картошкой и направился к выходу.
…Он поставил на табурет кружку с медом и спросил:
— Ну, отошел, герой?
— Где вы пропадаете? Куда девался Юрко? Что в городе? — приподнялся на локоть Платон.
— Не беспокойся: у нас все в порядке. Лучше скажи, когда ты оставишь свое ложе?
— Рад бы хоть сегодня. Только колено еще ноет. И в голове гудит. Видно, я основательно грохнулся тогда об землю. Или, может, контузия… Понимаешь, как поднимусь, — в голове как будто жернова начинают скрежетать. И тошнит… Да что это я про свои болячки. Скажи лучше, где Юрко пропадает?
«Юрко… Юрко… Обо мне бы он так не волновался!» — нахмурился Иван и начал быстро рассказывать про объявления оккупантов, про последнее заседание группы у Якимчуков, про листовки. Лишь о слухах, уже витавших над Киевом, страшных слухах из Бабьего яра, не обмолвился ни единым словом. Умолчал и о том, что хлопцы почему-то не пришли сегодня на Лыбедьский пустырь, как было условлено.
— О Евгении ничего не слышно?
— Ни звука.
— Что-то не нравится мне история с Броварчуком… Как бы там ни было, а больше недели не появляться… Что-то здесь не ладно…
— Ты сегодня завтракал? — как бы невзначай оборвал его Иван.
— Немного.
— Знаешь что, давай перекусим… — Он снял с глиняной кружки капустный листок и протянул ее товарищу.
— Мед? — в глазах Платона блеснуло удивление. — Откуда?
— С базара.
«С базара, — хитро сощурил глаза Платон. — Так я тебе и поверил, голубчик. На базаре картофельной шелухи не докупишься… Нет, браток, уж наверное не один десяток километров протопал, чтобы достать эту кружку меда… Неужели ради меня? А может, и другие хлопцы сейчас в таких же странствиях?»
— Ну и бесовы вы дети! Рисковать ради кружки меду…
— Вода у тебя есть? Чаю бы согреть.
— В ведре посмотри. Вчерашняя должна быть.
Пока Иван возился с примусом, Платон вынул откуда-то буханку, банку консервов, а главное — бутылку водки.
— Прошу причаститься.
— По какому это поводу?
— Не прикидывайся. Знаешь же: сегодня у меня день рождения. Да, да, двадцать семь… Я, честно говоря, и сам об этом забыл — твой подарок напомнил… Скажи правду: хлопцы придут?
— Не знаю.
— Ну, выпьем вдвоем. Чтоб в наш дом никогда горе не заглядывало.
— Выпьем!
Обжигающая жидкость напомнила Ивану, что у него со вчерашнего дня еще крошки во рту не было. А есть как будто совсем и не хотелось. Однако ел старательно и молча. Платон тоже молчал.
— Вот что, Ваня, виноват я перед тобой, — наконец молвил он. — Дурно я думал о тебе, пройдохой считал, волком в овечьей шкуре. Почему? Не знаю. Сердце не лежало к тебе… Ты не обижайся: сам сейчас раскаиваюсь.
— Чего тут обижаться? Я не считаю себя святым.
— Припоминаешь нашу первую встречу? В кабинете секретаря горкома? Ну вот, тогда все и началось. Не понравился ты мне. Страшно не понравился! И со временем впечатление не переменилось. Слишком уж все было правильным в тебе. И мысли, и слова, и манеры… Короче, не верилось, что ты для подпольного дела годишься. Думал: чиновничку славы захотелось. И знаешь, я даже о своих сомнениях секретарю горкома сказал.
Так вот почему Евгения, а не его, Ивана, назначили руководителем группы! Недаром же он все время остерегался Платона…
— По-моему, стоял даже вопрос о том, чтобы вывести тебя из нашей группы. Но тогда хлопцы за тебя заступились. Евгений особенно! И я смирился. Но все равно недолюбливал… Пока не пошли вместе «галстук» Лукаше завязывать. А потом эта история с комендатурой… Теперь я многое понял. Каюсь!
— А может, я сам дал повод так думать о себе!
— Не говори. Никакого повода ты не давал… Я людей сердцем больше воспринимаю. От тюрьмы все это у меня.
— Что ты плетешь? От какой тюрьмы?
— Обыкновенной! Сидел, пришлось. За что? За убийство! Ты не ужасайся, я не честного человека со света сжил. Просто одной паскуде грудь вилами проткнул. Швачкурой звали… Ты спросишь — за что? Скажу. Он в тридцать третьем моему отцу голову топором раскроил. На пасеке, в поле. Чтобы колхоз обезглавить. Я своими глазами видел. Только я тогда еще мал был, да и Швачкура вовремя сумел убраться… А как вернулся опять в наши края, я и пощупал его вилами. За убийство, конечно, по головке не гладят. Ну, меня и упекли. Пока там, наверху, разбирались, я почти четыре года оттрубил…
Грохот в парадном прервал исповедь Платона. По деревянным ступенькам простучали поспешные шаги, в комнату ввалился Микола. В жидких сумерках полуподвала его лицо казалось покрытым зеленоватой плесенью.
— Что с тобой?
— Юр… Юрко расстрелян!
Платона словно выбросило из постели. Застыл в напряжении. Только грудь едва вздымалась с присвистом. Ивана страшная весть вдавила в стул.
— …на углу Дорогожицкой… прямо на улице лежит… сам видел. Я из Бабьего яра… Там… Там сейчас расстреливают всех поголовно…
