Вдруг резкий толчок в плечо — и Юрко распластался на мостовой. Перед его глазами замельтешило множество ног. Грубых, кривых, в изношенных ботинках и сапогах, которые грозили раздавить, растереть в пыль, втоптать в землю. Попробовал подняться — опять грубый толчок. И так несколько раз подряд, пока его не подхватила под руку старая женщина о глазами, полными безысходной печали.
— Не накликай на себя беды. Их гонит надежда.
Толпа оторвала ее от Юрка. И понесла, понесла…
— Соль, мыло, спички даешь? Хром есть?
— Духи. Московские, — отвечает Иван.
— На жратву махнем? На манатки?
— На мед.
— Дуй за мной, будет мед.
Иван, разумеется, и не подумал идти за нахальным базарным барыгой. Он не был таким простачком, чтобы доверяться этим новоявленным обермейстерам спекуляции. Им что, заведут в какой-нибудь заплеванный закоулок, выманят за бесценок, а то и совсем вырвут товар из рук — кричи потом хоть до хрипоты.
— Так слышь? — Цепкие пальцы грубо схватили его за рукав. — Пойдем…
— Отстань!
— А может, валютой?
Засунув руки в карманы, Иван протиснулся сквозь толпу подозрительных субъектов у входа на базарную площадь и поплелся между рядами. Щупал передки сапог, которые его ни чуточки не интересовали, ожесточенно торговался, приценивался к крахмалу, расхваливал к большому удовольствию хозяйки какие-то старомодные стенные часы. И кто бы подумал, что этот парень, торгуясь, всем своим существом вслушивается в окружающий гомон.
В те дни базары были едва ли не единственными очагами общения. Именно здесь киевляне узнавали, где проходит линия фронта, какие меры намечали немцы провести на оккупированной территории. На Житном даже советские газеты иногда появлялись. Именно на Житный чаще всего и забредал Иван. Он выменивал десяток картофелин или краюху хлеба и терся между людьми, передавая им последние новости, которые Юрко ловил в эфире…
— Куплю мед. У кого есть мед.
Его со всех сторон пронизывали недобрыми взглядами: тут картошки не купишь, а ему подавай мед! Ворюга, видно, барышник.
— Хрену б тебе, окаянному!
— Можно и хрену. Да где его взять.
— В Бабьем яру. Говорят, там…
— Да вы что?! — он чуть не вцепился в какого-то мужчину. Но быстро опомнился и взял себя в руки. — Что, вы там были?
— Быть не был, а люди говорят… Да и стрельба на Лукьяновке с самого рассвета.
«Неужели они все-таки на это решились?.. Хотя откуда знать этим базарникам, что сейчас происходит в Бабьем яру? — Тем не менее тревога заполнила душу. — Куда же девались хлопцы? Почему не пришли, как было условлено, на Лыбедьский пустырь?..»
Вскоре Иван набрел на глиняную кружку с медом, но не почувствовал никакой радости.
— Сколько вы хотите за это?
— Пригоршню гвоздей или стекло на окно.
— А мыло? Духи?
— Нет, гвозди нужны, — стояла на своем крестьянка.
— У меня нет ни того, ни другого! А мед нужен для больного…
Темными, как корка хлеба, заскорузлыми от беспрерывной: работы пальцами взяла женщина кружку, накрыла сверху капустным листом и протянула Ивану:
— Бери. Для больного бери. Не нам на чужом горе наживаться!
Иван опустил глаза, виновато протянул кусок мыла:
— А откуда вы? Как вас зовут?
— Уж не в гости ли собираетесь?
— Вместе с другом. Когда выздоровеет. Может, и гвоздей принесем, и стекла…
Из студеной глубины ее глаз повеяло оттепелью:
— Что ж, приезжайте. Меня Катрей зовут. Я ткачиха. В Вышгороде вам любой покажет мою хату.
«Катря. Ткачиха… Из Вышгорода… Я непременно наведаюсь в Вышгород. Через месяц или через два, но обязательно зайду и отблагодарю ее. Только как же она доберется до дому? Ведь вся Лукьяновка, говорят, запружена солдатами…» Он вернулся, чтобы предупредить женщину, но та уже исчезла.
У выхода, где толпа бурлила водоворотом, до его слуха внезапно долетел знакомый бархатистый басок с нотками негодования и возмущения:
— Вы что, милейший? Это же уникальная вещь! В свое время ей не было цены.
— Так то в свое… А нынче этот рожок ни к чему.
Иван оглянулся. Возле грязного забора рядом с низкорослым мужичком в засаленном овчинном тулупе стоял профессор Шнипенко. Да, да, то был Шнипенко! Какой-то ощипанный и постаревший, он прижимал к груди украшенный перламутром охотничий рог старинной работы. «Почему не эвакуировался? — мелькнула первая мысль у Ивана. — Умышленно остался? Или, может, в окружение попал?..»
— Эта труба когда-то звала рыцарей в походы.
— Да отстаньте вы, бога ради. Зачем мне ваша труба? А картошка нынче…
«Вот времена! Лучший профессор университета клянчит картошку!..» Иван стал протискиваться к хозяину картошки, который стоял, зажав ногами корзину, и ждал покупателя повыгоднее. Он знал: профессору не получить картошки у людей, которые строго придерживались принципа товарообмена: за связку лука — штаны, за десяток картофелин — галоши, за четверть сала — сапоги. Мужичок встревоженно забегал глазками, когда Иван вплотную подступил к нему.
— Чего тебе надо? Ну, чего?
— Чтоб ты не был… — Иван выругался.
— Смотри, я кричать буду!
— Да кричи, хоть лопни! Ты человека оскорбил. Седого профессора, который учил твоих же детей. Голодного профессора… — Иван шепнул что-то мужичку на ухо.
