И еще было несколько подобных встреч. К дому Боруховичей он добрался только под утро. Ловко перескочил через старенький штакетник и очутился в тесном дворике. Напротив горбились дощатые сарайчики для дров, слева — деревянный флигель. За его стенами спала Роза. Спала, не подозревая, какой гость пожаловал к ней. Заправив сорочку за пояс, осторожно поднялся по скрипучим ступенькам на веранду. Подошел к двери, постучал.
Еще раз постучал. Тихо. В сердцах дернул дверь — она раскрылась. Осторожно шагнул в черную пустоту, позвал тихонько — ему ответило эхо. Спотыкаясь, прошел в соседнюю комнату. Никого! Устало опустился на голую кровать. «Куда же ты девалась? Куда ушла, не дождавшись? Где тебя теперь искать? — упрекал себя, что не успел забежать сюда еще вчера. — А она ведь, наверное, ждала… Непременно ждала! И вот не дождалась…»
Что-то застучало в доме — Юрко вскочил на ноги: «Может, вернулась? Сердцем почуяв, что я здесь?..» Когда стук повторился, он понял, что это соседи возятся за стеной. Не раздумывая, побежал к ним. Но там его встретили неприветливо.
— Откуда мы знаем, где Боруховичи?
— Ну а вчера-то они были дома?
— Может, и были…
Юрко вздохнул и пошел прочь. «Куда же они девались? Выбрались за город или, может, эту страшную ночь коротают у знакомых?» От Розы он знал, что Боруховичи давно дружили с семьей старого корабельного механика Кравченко. Кравченко жили неподалеку, на Константиновской. Юрко бросился туда в надежде застать их там. Но не застал. Ни у Кравченко, ни у Тальновских, ни у Горбовых…
…Стонами и рыданием встречали киевляне это мрачное пасмурное утро. Хотя оккупанты разрешили населению появляться на улицах 29 сентября с пяти часов, город как будто вымер после страшной эпидемии. Юрку временами казалось, что он бродил среди причудливых кладбищенских склепов. Хотелось поскорее убежать от этого каменного безмолвия. Но он подавил в себе это чувство. Подумав, принял решение: «Махну на Дорогожицкую. Если Боруховичи вздумают идти на Лукьяновку, то я непременно их встречу и верну…»
Первыми, кого он увидел на лоснящейся от сырости улице, были трое мужчин. Остановившись возле телефонного столба, они что-то рассматривали, вполголоса переговариваясь между собой. Заметив мальчика, смерили его недружелюбными взглядами и замолчали. Юрко подошел к столбу — листовка! «Наша! Читают! — вздрогнул он от нахлынувшей радости. — Впрочем, нет, эта написана тушью; у нас таких не было…»
— Интересно? — прозвучал густой, прокуренный бас.
— Что?
— Ничего! Вишь, как зенки вытаращил на эту мерзость! Смотри, чтобы не повылезли. — И костлявая рука со злостно содрала и скомкала листочек бумаги.
«Все равно все не содрать! Люди услышат наш голос. — Юрко отошел, остановился на перекрестке и застыл в ожидании. — Тут Роза никак не пройдет незамеченной…»
Утро стекает мутными каплями по крышам, деревьям, оседает густым инеем на бровях. Юрко еще глубже засовывает руки в карманы, переминается на мокром асфальте. После бессонной ночи хочется в постель, в тепло. Но он готов хоть неделю топтаться здесь, только бы встретить Розу и не пустить ее на Лукьяновку.
Около семи часов зафырчали по шоссе грузовики. В высоких кузовах — полным-полно вооруженных солдат. Зато для киевлян улицы как будто заказаны. Серое безлюдье. «Значит, вняли нашим листовкам! Можно надеяться, что из затеи оккупантов ничего не выйдет. Пусть-ка теперь попробуют людей силой собрать. А ночь настанет… Ночь скроет следы беглецов».
Далекие странные звуки вдруг привлекли внимание Юрка. Где-то, у Днепра на Подоле, не то трубили охотничьи рожки, не то голосили люди. Постепенно звуки становились громче. А вскоре можно было разобрать: на Подоле поют. Протяжно, грустно, надрывно. «Что они там, с ума посходили? Петь в такое время… А может, это условный призыв к сопротивлению?..»
Но Юрко ошибся. Не к сопротивлению звал верующих раввин Лейзер. Его молитва призывала соплеменников склонить головы перед судьбой. С десяток немощных стариков с пейсами и длинными бородами молили гортанными голосами всевышнего о прощении и покровительстве. За ними тянулись убитые горем безмолвные женщины. В теплых пальто, с узлами за спиной, с детьми на руках. И было что-то невыразимо скорбное и трагичное в этой процессии…
Первый людской поток вырвался с Подола. Скоро к нему присоединился другой, катившийся с Львовской площади. За-тем хлынул третий — с Воздухофлотского шоссе. А через некоторое время толпы повалили со всех улиц и переулков» И зашуршала сотнями ног, завихрилась, загудела старая Дорогожицкая улица.
«Неужели они не успели прочесть наших листовок? Или, может, не поверили нам?..» Юрко не знал, как остановить этот скорбный поток. Он исступленно искал в толпе семью Боруховичей, а перед глазами мелькали лица — множество лиц. И детские ручонки с игрушками. И узлы, узлы, узлы… Нет, не увидеть ему Розу в этом сплошном потоке!
Бросился на середину улицы, раскинул руки:
— Люди! Не ходите на Лукьяновку! Немцы готовят провокацию!..
Но толпа отшвырнула его прочь, прижала к облупленной стене.
— Куда вы, опомнитесь! На погибель идете!
