Но кто-то дернул Гаврилу Якимовича за рукав:
— Зачем разбиваешь их веру? Ведь они все равно тебя не послушают. Им же ничего и не осталось, кроме как верить…
Говорил эти слова мягким голоском смешной человечек, чем-то похожий на опенок. Низкорослый, щуплый, с непомерно большой непокрытой головой. Его некрасивое, словно приплюснутое лицо, опутанное паутиной реденькой щетины, дышало спокойствием и мудростью.
— Послушай совета: иди прочь отсюда. Один в поле не воин…
— Ну, это мы еще посмотрим, — нахмурил брови Химчук. — Значит, пусть над нами глумятся, а мы — молчи! Не будет этого. Надо раскрыть глаза людям. — Но, бросив взгляд на толпу, которая уже забыла его слова и внимательно просеивала глазами колонну, он опустил голову. Да, конечно, не послушают!
— С тобой, видать, внучек… а беда вон рядом ходит.
Старик оглянулся. А беда и в самом деле была уже рядом. Толстомордая, злобная, со сжатыми зубами и нагайкой в руке. Но не нагайка напугала Химчука, он беспокоился о Сергейке. Схватил мальчика за руку — и в гущу людей. Когда уже свернули за угол, Сергейка к нему:
— Мы домой, дедусь? А дядя Олесь? Кто же его встретит?
— Дядя сам найдет дорогу домой.
— Послушай, дедусь, а может, еще немножко подождем? Почему ты не хочешь?
«Я не хочу… Да я уже все глаза проглядел! — чуть не сорвалось у старика. — Сорок третий день жду. Только что-то не спешит домой Олесь. А как отправлялся на Полтавщину с агитбригадой, обещал: скоро вернусь. Слишком растянулось у него это «скоро». Очевидно, не на Полтавщину легла ему дорога. Нет, нет… Почему же Крутоярова дочка не сказала, куда он девался? А ведь Светлана, наверное, знает».
— А завтра мы опять придем сюда?
— Нет, больше не придем.
Однако Химчук пришел на бульвар и на следующее утро. Даже раньше, чем обычно. Пригнала его сюда горькая обида за своих обманутых земляков. Пока дорогу не окружили часовые, разложил на ухабах пакетики с нехитрым харчем. (Пленным даже воды не разрешалось давать, но киевляне клали свои дары заранее на дороге или бросали из толпы прямо в колонну). Потом, примостившись на пеньке спиленного недавно осокоря, на котором подпольщики будто бы повесили какого-то высокопоставленного гитлеровца, стал перебирать в памяти подробности выработанного за ночь плана. Передаю, значит, студенческий билет. Должен же он понять! Потом — к конвоиру, предъявляю паспорт я… Увидим, кто кого перехитрит. Увидим, один в поле воин или нет».
— Возле вас можно?
Оглянулся — вчерашний спаситель глазами ластится.
— Места хватит, — отозвался, а у самого мысль: «Чего это он босой? И без шапки. Бездомный?»
— Сегодня без внука?
— Без внука.
— Так-то оно спокойнее, — покряхтывал человек-опенок, усаживаясь на пенек. — Сразу и дочку и сына поджидаете?
«Чего он прилип? Для чего ему знать, кого я жду? Может, шпик?» — Покосился — вроде не похоже. Подставив раннему солнышку лицо, незнакомец блаженно улыбался, потирая давно не мытыми ладонями колени. Почувствовав на себе взгляд, проговорил:
— Ненастье приближается, чувствую.
— Да, время бы и холодам. А вы тоже ждете кого-нибудь?
— Я?.. Всех и никого. Просто прихожу и смотрю: хочу помять, что творится с людьми. Вчера их распирало от гордыни, самоуверенности, а сегодня… Вот и хочу понять: своя у них душа или взятая взаймы?
— Злорадствуете, значит?
— А разве от этого свет меняется? Нет, я просто наблюдаю. Судьба же — насмешница. Одних заставляет поклоняться тому, на что недавно плевали, другим…
— Слушаю я тебя и никак не пойму, кто ты?
— Кто я? — На безусом, плоском лице вздрогнули морщинки, соткали нечто похожее на усмешку. — А я и сам не знаю. Человек — непостижимое существо. Не только для других, но и для себя. Разве мы знаем, кем будем завтра, послезавтра? Разве мысли и поступки в нашей власти?.. Только творец может сказать, кто я. А все то, что мы сами о себе говорим…
— Как же тебя зовут?
— Когда-то Онисимом звали.
— Ну, а дом у тебя есть?
— Дом? — И опять вялая усмешка. — Мой дом — вся земля. Из него я вышел, в него и пойду.
— Как же ты живешь? Что делаешь?
— Живу, как совесть велит. Гляжу, слушаю, жажду уразуметь извечные истины бытия…
Хотел было расспросить Онисима, откуда тот пришел, куда путь держит, но в это время зашумела возбужденно толпа: появилась колонна военнопленных.
Лица, лица, лица…
Химчук пристально вглядывается в них, стремясь найти одно, самое дорогое. «Неужели среди тысяч не найдется ни единого, похожего на Олеся?» — щемит сердце Гаврилы. А пленные идут и идут. Без конца и края. Только в полдень старик завидел худенького, как былинка, истощенного паренька-красноармейца с глазами, полными боли и отчаяния. Он едва переставлял замотанные в грязное тряпье ноги. Не помня себя, Гаврило Якимович выхватил из кармана студбилет Олеся и кинул его пареньку:
— Боже праведный! Внука встретил! Его Олесем зовут! — Юноша-пленник благодарно кивнул головой: все понял, значит.
Заволновалось море голов. Все ждали: выпустят из плена парня или нет?
— Господин хороший, не откажите в любезности… — протянул конвоиру паспорт. — Внучек мой здесь. Вот документы.
