— Нету и яблони. Разбомбили ее. Только и остался отросточек вон…
Гость еще немного постоял и ушел. А Гаврило Якимович еще долго сидел на корточках возле израненного побега.
— Мальчик мой! Какие же дороги водят тебя по земле? Где ты, где?..
По опустошенным полям ошалело метались ржавые ветры. Немым отчаянием, смрадом гари и запахом крови наполняли они полтавские дали, раздирали набрякшие дождями свитки туч и гнали их за далекие горизонты. То ли они нагуливали силу для зимних вьюг, то ли, разъярившись на непрошеных мохнатых приблуд, стремились очистить небосвод перед приходом нового дня. Только он не спешил расстилать розовую кисею сентябрьского рассвета над истерзанной военной лихорадкой, изувеченной бомбовыми ранами земле. Блеклым, затуманенным оком украдкой выглянул из Засулья и словно оцепенел, пораженный адским поединком, который уже несколько дней и ночей клокотал не утихая по приудайским буеракам и перелескам. Как бы спохватившись, притихли перед восходом солнца и ветры. Обессиленно упали они на дубравы, затаились в нескошенных хлебах, стали прислушиваться к жуткой симфонии выстрелов, предсмертных человеческих стонов и исступленного скрежета рвущегося металла.
«Когда же окончится это побоище? Скоро ли смерть оборвет свой опустошительный танец?» — встревоженно шушукались в посеченных пулями камышах ветры и, как бы сговорившись, махнули за советом к распластанному на болотном мху молодому бойцу. Шаловливо взлохматили ему посеребренные росой волосы, бархатными ладонями коснулись запавших, обветренных щек, заглянули в остекленевшие глаза, устремленные в хмурое осеннее небо.
Но воин почему-то оставался совершенно равнодушным и к клекоту угасающих боев, и к бульканью трясины, заглатывающей свои последние жертвы, и к зловещему кровавому зареву, вылизывавшему край неба за Сулой. Он лежал без мыслей, без чувств, без воспоминаний. Лежал, как убаюканный столетиями, затерянный в раздольной полтавской степи каменный скифский идол. Неумолимая рука судьбы выстудила из него тепло жизни, сковала неземным холодом. Лишь где-то в затуманенной глубине сознания оставила слабый, еле заметный огонек, который и удерживал бойца пока на этом свете. Правда, парню уже давно казалось, что он превратился в странное бесплотное марево и повис над бескрайними голубыми лугами (такими голубыми, что не было сил оторвать от них взгляд!), исполосованными пышными золотистыми валками.
«Что за сказочный мир? Кто они, те чудо-косари, которые оставили за собой на голубых лугах эти внушительные валки? — одна-единственная мысль еще тлела тусклыми отблесками в застывших и помутневших глазах бойца, не давала ему забыться навеки. — Кто вы, кто вы, косари-богатыри?..»
Вдруг откуда-то из поднебесной дали как бы ответ:
И сразу же дивной музыкой зазвучали невидимые косы, таинственно зашуршали в натянутых стеблях. И в лицо парню плеснула живительная, тугая волна настоянных ароматов только что срезанной мяты и привядшего чабреца, мгновенно наполнила грудь такой густой, такой сладостной негой, что его веки отяжелели и смежились. Точь-в-точь, как бывало в те незабываемые времена, когда он, изморенный косовицей на плавнях, прокаленный июньским солнцем, настуженный душистыми трубежскими ветровеями, возвращался вечерами к ковтуновской усадьбе, падал замертво на спорыш посреди двора и не засыпал — нет! — а медленно погружался в теплый медовый настой. Тогда каждая клеточка его тела жадно вбирала в себя ночную прохладу, распухала от звенящей тишины, а мысли вместе со всеми заботами и сомнениями незаметно отплывали в мерцающую серебристую пустоту, отяжелевшие веки медленно сближались, сближались… То были самые прекрасные минуты, когда он всем своим существом как бы срастался с землей, пил из ее неисчерпаемой чаши истинное пьянящее счастье. Только слишком уж быстро обрывались те минуты.
— Олесь, эгей, Олесь!.. — призраком выплывал из малиновых сумерек дед Ковтун. — Иди-ка, друг, к миске… — и тянул его, полусонного, в сад под старую грушу, где на домотканой дерюжке дымилась вечеря.
О, как надоел ему тот несвоевременный зов! Даже сейчас он витал над головой и вырывал его из блаженной купели полузабытья. Но кто же его так настойчиво зовет? Неужели опять Ковтуна принесло?.. Нет, нет, это мамин голос. Только где она?.. Ага, вон белеют ее протянутые руки. Такие родные, такие нежные руки! Чудна́я, зачем манит его пальцами, словно ребенка, который только-только стал на ножки. И вдруг… вдруг Олесь с ужасом понял, что он и впрямь беспомощное малое дитя. Все слышал, все понимал, но не мог ни двигаться, ни говорить. «Что же со мною происходит?» — сумерки полузабытья вдруг осветились ослепительным лучом тревоги. И в тот же миг сердце переполнилось радостью от сознания, что он уже не бесплотное марево и сможет как-то добраться до матери.
