— Ну, как знаешь. Только смотри в оба, Тимоха, время трудное.
— Да уж как бог пошлет…
Тимоха сел перед дорогой на завалинке, молча закурил. А потом так же молча поднялся, ласково похлопал Олеся по спине и, даже не спросив его имени, махнул огородами в подсолнухи. Михайло ощупал маленькими глазками осунувшееся, небритое, в багровых пятнах лицо гостя и повел его к соседнему двору, где у костра хлопотали женщины.
Как родного встретили Олеся полтавские крестьянки. Первым делом принялись его врачевать: растирать перваком ноги и спину. Он не противился. Ложился вниз лицом на только что политый кипятком житный околот, пил какую-то бурую терпкую жидкость. А когда его отвели в сарай, изнеможенно упал на душистую, хрустящую солому.
Нет, ему не хотелось спать. Он просто лежал, устремив взгляд на прилепленное к перекладине ласточкино гнездо. И не замечал ни утихающей стрельбы на полях, ни глухого стона раненых за стеной. Его разбудил мягкий бархатный голос кареглазой девушки с длинной русой косой:
— Вот одежа. Ваши условились к Суле пробираться переодетыми, — сказала и положила к его ногам небольшой сверток.
Приподнялся на локте, встретился с ее диковатыми продолговатыми глазами. Далеким, почти забытым теплом повеяло на него от этих ясных девичьих глаз! И от темных бровей, и от дерзкой ямочки на подбородке.
— Если что-нибудь понадобится, позовите, — девушка смутилась под его восхищенным взглядом. — Я тут… поблизости…
«Ну, чего ты убегаешь? Не оставляй меня одного! Побудь хоть немного, дай наглядеться на твои очи. Слышишь, мне так хочется, чтобы ты постояла немного со мной…» Но она повернулась и пошла.
— Что это за одежда? — остановил ее вопросом.
Обернулась, пожала круглыми плечами:
— Ну, сорочка, брюки… Мы тут на кутке собрали для вас.
— Послушай, у тебя нет сестры Оксаны в Киеве?
— Нет, у меня только два брата. Оба на фронте!
— А как называется ваше село?
— Это — хутор. Советский.
— Да нет, я спрашиваю: как он называется?
— Я же сказала: «Советский». Так его все уже двадцать лет называют… Тут когда-то экономия пана Самойловского была. А после революции, как панскую землю бедноте раздали, на месте экономии хутор возник. Точнее, окраина села Жданы. Но у нас ее все называют Советским хутором.
Жданы, Жданы… Где он слышал об этом селе? Что-то очень важное было связано с этим селом. Жданы, Жданы… «Передайте всем: пробираться на Жданы!..» — вдруг всплыло в памяти. И сразу перед глазами возник член Военного совета фронта Бурмистенко. Да, это его последний приказ окруженцам под хутором Дрюковщина! А потом… Олесь рывком закрыл ладонью глаза, словно снова ослепленные прожектором немецкого танка, мчавшегося прямо на беззащитных раненых из группы Бурмистенко…
Девушка подбежала, охватила его голову теплыми руками:
— Что с вами?!
Раскрыл глаза — танк исчез.
— Не оставляй меня, не то они снова явятся.
— Кто явится?
— Танки. Они всю ночь давили нас по стерням возле урочища Шумейково…
Она сердцем почуяла: этот изможденный, с преждевременным инеем на висках хлопец пережил что-то очень тяжелое. Поэтому поспешно примостилась рядом, нагнулась, как бывало, лад больным братом и начала рассказывать ему о своем селе, о растерянных на дорогах войны друзьях. Рассказывала с единым желанием — отвлечь парня от горьких воспоминаний, хоть немного успокоить. И он действительно стал понемногу успокаиваться. Тихие переливы девичьего голоса с полтавским акцентом как бы перенесли его к расцветшим берегам Сиверки, над которой он когда-то бродил вечерними сумерками в паре с Оксаной. В минуты тоски и душевных потрясений ему почему-то всегда вспоминалась именно те ночные странствия под чистыми звездами. Не романтичная, вся овеянная ожиданием неизведанных радостей Светлана и не рассудительная, сдержанная в словах и чувствах Женя Брамова приходили ему на память в крутые жизненные минуты, а простая, ничем не приметная окопница Оксана. Чем же она так пленила его за те короткие часы, когда они, усталые, подавленные известиями с фронтов, шли к Сиверке смывать с себя соленый пот?! Но где она сейчас? В какие края, на какие дороги забросила ее судьба?..
Отчаянный крик во дворе — и размечтавшийся Олесь снова на хуторе Советском. Ветром вылетела из сарая кареокая девушка. Направился к выходу и Олесь с ледяным предчувствием: неужели немцы? Однако фашистов во дворе не оказалось. Бледные, оцепеневшие от ужаса женщины замерли у котла на огне и смотрели побелевшими глазами куда-то в сад. Олесь тоже взглянул туда.
Под густым шатром грецкого ореха, чуть согнувшись на широко расставленных ногах, стоял молодой красноармеец. Стройный, широкоплечий, со смоляным чубом, он прижимал к животу обе ладони, а сквозь пальцы на гимнастерку, на сапоги струилась густая темная кровь. В его затуманенных антрацитовых глазах уже блуждала тень смерти. Блуждала, но побороть сильную волю пока не могла.
— Передайте, когда наши вернутся… Непременно передайте полковое… зна-а-амя… — беззвучно, одними губами прошептал он.
