В село они не попали. В каких-нибудь полутора-двух километрах от него конвоиры неожиданно повернули колонну влево и повели ее по стерне к крутым косогорам, местами разъеденным глубокими оврагами. Возле одного из них, отгороженного от полей колючей проволокой, пленных остановили. Разбили по парам, пересчитали и, угостив напоследок каждого пинком, загнали за ограду.
— Ну, вот и кончились походы, — вырвалось печально у кого-то.
— Вы только поглядите, куда загнали нас, гады!
— Да, отсюда выхода не будет. Нора!
Олесь оглянулся: настоящая нора! Казалось, она была выдавлена в горе носком гигантского башмака. Наверное, столетиями местные жители брали отсюда глину, пока не образовалась на этом месте глубокая яма с грозно нависшими, потрескавшимися стенами, на которых виднелись следы многочисленных обвалов. В яме было полно невольников. Они толпились у ограды, бросая безнадежные взгляды на полоску серого неба над головой. К вновь прибывшим никто не проявлял никакого интереса. Однако стоило Олесю примоститься у ограды, как на него сразу зашипели:
— Куда лезешь? Не видишь, что место занято?
Хотя свободное место и было, он не стал спорить. Скользя, доплелся под выпуклый глинистый выступ, где в раскисшем месиве вповалку лежали раненые. Тут никто ни на кого не шипел, каждый был занят самим собой. Белокурый юноша в шерстяной командирской гимнастерке, разметав худые, почти детские руки, настойчиво звал в забытьи какого-то Комарова из двадцать шестой… Желтолицый пожилой человек с лысиной во все темя торопливо крестился, бубнил вслух молитву… Кряжистый кавалерист ожесточенно срывал зубами с рук гипсовые повязки…
— Браток, пожевать ничего не найдется? — дернул Олеся за штанину боец с забинтованным лицом.
Олесь вытащил из кармана корку, чудом оставшуюся после обыска у криницы, и подал больному. И сразу к нему потянулись десятки рук:
— И мне. Хоть крошку…
— И мне… Поверь, третьи сутки ничего во рту не держал.
— А табачку не найдется?
— Воды, умираю!
Чем мог помочь Олесь этим людям? Присел под мрачным глиняным навесом. Ему не хотелось ничего ни видеть, ни слышать. Он и в самом деле не замечал, как к ним прибывали все новые партии пленных и как опять припустил дождь…
— Слышите, я никогда не прощу себе! — этот отчаянный крик вернул Олеся к действительности. Но над оврагом уже опустились сумерки, поэтому разглядеть, кто кричал, было невозможно. Да и никому не было дела до кричавшего. В каждом еле-еле душа держалась. — Не прощу никогда! — снова захлебывается тот же голос. — Я никчемный трус… Я имел возможность покончить с собой… Но… Слышите, я жалкий трус!..
— Идиот! — послышалось ему в ответ. — Уж коли так приспичило на тот свет, бросайся вон на ограду. Они вмиг тебя продырявят. Ну, чего же сидишь?
— Прикусил бы язык. Видишь, человеку тяжело.
— К черту оправдания! А кому сейчас легко? Что же, по-твоему, все мы должны ныть?
— Ты прав: хныканье — не выход…
Последовал вздох. Вскоре залегла гнетущая тишина. Даже раненые и те примолкли, перестали стонать. Видимо, с ужасом думали о предстоящей ночи под холодным осенним дождем. Для кого-то из них она будет последней.
Около полуночи загрохотал гром. Одиночный, немощный и совсем неожиданный в такую позднюю пору года. Глухое эхо прокатилось по округе — и вдруг зашумело, захрипело над головой. Ливень! И уже не ручьи, а настоящие потоки хлынули по глинистым стенам карьера, застучали по согнутым, задубевшим спинам. Пленные ежились, кутались в насквозь промокшие шинели. Про сон забыли. Осталась одна-единственная забота: сберечь в теле хоть капельку тепла.
Ливень уже стихал, когда откуда-то по глинищу пронесся истошный крик:
— Вода! Тонем!
Глинище ответило паническим ревом. Кто только мог срывался с места и бросался вслепую наутек… Куда бежать, где искать спасения, никто не знал, но все толпились, кричали, куда-то спешили. Во тьме натыкались друг на друга, падали, топтали раненых. Хрип, брань, стоны, проклятия…
И вдруг надо всем этим: ата-та-та!!
— Ложись! — крикнул кто-то из пленных.
Попадали, кто где стоял. Затихли. А пулемет продолжал свирепствовать, захлебываться. Комки глины посыпались на головы: значит, бьют прямо по стенам.
Наконец стрельба стихла. Но подниматься уже никто и не думал. Лежали вперемежку — живые и мертвые. А дождь все лил и лил…
Эта ночь действительно оказалась последней для очень и очень многих. А те, кому посчастливилось ее пережить, наутро не узнавали друг друга. Отупевшие, позеленевшие лица, стеклянные, без мысли глаза. Казалось, не было в мире силы, которая была бы способна вновь вдохнуть в эти глаза надежду. Однако такая сила нашлась.
В полдень, когда дождь перестал, на дно карьера упало сверху с десяток яблок. Пленные сначала как будто и не заметили их. Через короткое время — еще с десяток. А потом яблоки посыпались словно из кошелки. Тогда все поняли: о них кто-то заботится, кто-то бросает им яблоки из садов, что над обрывом. Пленные наперегонки бросались искать добычу. Шарили руками в свекольно-красной от крови луже…
