Олесю повезло — он нашел целых два яблока. Страшно довольный, спрятал их под ватником и стал выбираться куда-нибудь в глухой уголок. Но тут увидел того самого человека, которого тащил на своих плечах перед конным немецким конвоем. Он остановился. Да, это был его вчерашний горемычный спутник.
— Возьмите, — протянул Олесь ему яблоко.
Раненый взял. Поднес ко рту. Но вдруг рука его как будто окостенела на полдороге, обгоревшие веки нервно дернулись:
— Ты тут, гад проклятый? Нашелся! Теперь не уйдешь!.. — и что было силы запустил в юношу яблоком.
Олесь закрыл руками окровавленное лицо.
— За что ты его так? — послышалось сбоку.
— Эта паскуда выдала меня фашистам. Из пламени выбрался, поле с простреленной ногой одолел, а вот он выдал…
— Ошибаетесь. Я хотел помочь…
— Помочь? К чертям такую помощь! Провокатор! — Раненый спешил подняться на здоровую ногу. Но силы уже, по-видимому, оставляли его, он никак не мог оторваться от земли.
— Я ни в чем не виноват…
Олесь озирается вокруг, словно ищет у кого-то поддержки. Но всюду — молчаливые, насупленные лица с пылающими ненавистью глазами. «Поверили ему. А ведь он решительно ничего не знает… Как им рассказать обо всем?»
А боец с обожженной щекой уже совсем близко. Олесь видит его расширенные, налитые кровью глаза, скрюченные, дрожащие пальцы. Пальцы, которые не дадут пощады. Холодная волна дохнула Олесю в лицо. Он не чувствовал ни малейшего страха, он только неотрывно смотрел на посиневшие скрюченные пальцы.
Вот наконец руки раненого взметнулись подобно двум воронам. Инстинктивно Олесь отскочил назад. И поскользнулся. Перевернулась полоска неба над головой, встали дыбом крутые глинистые стены. Конец!
— Стыдись, Ляпин! Этот парнишка жизнь тебе спас!
Откуда-то издалека доносится до него суровый голос. Олесь поднимает голову и не верит глазам: невысокий плотный человек в командирской шинели крепко держит за руки обожженного. На переносице у него — знакомые очки в простенькой железной оправе.
— Я убью его! Он продал…
— Тот, кто продает, сюда не попадает. Парень ни в чем не виноват. Это мы подобрали тебя на дороге, мы привели сюда.
Ляпин вдруг сразу сник. Но еще не сдавался:
— Ты ничего не знаешь, комиссар. Я был…
— Все знаю. Мы видели, как парнишка тебя на своих плечах под немецким конвоем нес. Если бы не он, тебя еще вчера бы пристрелили. Ты же не мог сам идти.
— Ну и пусть бы пристрелили!
— Старая песня: умереть всегда успеешь! Вот попробуй жить даже в таких условиях…
— Кому это нужно? Сейчас уже все кончено.
— Что кончено?
— Все, все! — Ляпин опускается со стоном на землю, зябко ежась, натягивает на плечи жесткую от влаги шинель. Что-то немощное и жалкое проступает в его поникшей фигуре.
— Для некоторых, пожалуй, действительно все кончено. Для тех, кто сейчас живет только собственной болью…
Ляпина сразу как будто кто подбросил:
— Опять громкие слова? Опять лозунги?.. Хватит, по горло ими наелись! Неподходящее место выбрал, комиссар, для речей. Мы уже отыгрались, мы — ничто! Всех нас передушат тут, как червей, и никто даже не узнает… Да и кому какое дело до нас? Вон нас здесь сколько…
Толпа замерла. Ляпин высказал не только свои мысли. Что ответит комиссар?
Олесь видел, как окаменело лицо его спасителя, как потемнели, стали глубже, будто река в тени, глаза за очками. «О, как ему сейчас нужна поддержка! Только какие слова, какие мысли подсказать, чтобы он смог убедить этих изверившихся людей?..»
— Мне стыдно за вас, майор Ляпин, — промолвил комиссар голосом, каким говорят только с собственной совестью. — Дурной, очень дурной пример вы подаете своим товарищам… За только что сказанные слова сам Гитлер заплатил бы вам золотыми монетами. Фашисты ведь давно лелеют надежду посеять среди нас отчаяние и неверие; они надеются, что мы забудем, кто мы такие и на что способны.
Говорил комиссар страстно, уверенно, как будто бы и не было для него ни горького отступления через всю Украину, ни окружения, ни плена.
— Напрасно ты думаешь, Ляпин, что я кого-то утешаю. По долгу, так сказать… Если мы в этот критический момент потеряем от отчаяния разум и опустим руки…
— Мы честно выполнили все, что от нас требовалось, — уже не Ляпин, а кто-то из толпы. — И не наша вина в том, что все так сложилось.
Комиссар принял и этот вызов:
— Да, никто и никогда, кроме злейшего врага, не упрекнет нас в том, что мы недобросовестно выполняли свой долг. Мы сковали основные вражеские силы в Приднепровье и заложили первые камни для победы. Да, да, я не ошибаюсь: именно для победы!
Победа… Странно, очень странно звучало это слово в залитом кровью глинище. Особенно для людей голодных, изверившихся, усталых и до костей промокших. Однако слова комиссара прозвучали столь убедительно, что не поверить в них было невозможно. Тем более, всем хотелось верить.
— Победа… А как же мы? — толпа как будто опомнилась от кошмарного сна. — Доживем ли мы до победы?.. Сколько еще сидеть в этой яме? Что нам делать, чтобы приблизить победу?..
И снова, как капли влаги на изжаждавшуюся землю, падают спокойные слова комиссара:
