Олесь вздрогнул, с ужасом взглянул на комиссара. Тот был удивительно спокоен. Легкая улыбка дрожала в уголках губ. Ясно глядели серые глаза. Только в их студеной глубине темнела грусть.
— Возьми на память, — он снял с переносицы простенькие, в железной оправе очки и протянул Олесю.
Тот решительно закачал головой.
— Бери, бери! Это — самое ценное, что есть сейчас у меня. Питерские рабочие подарили. Еще в восемнадцатом, когда на Южный фронт провожали…
— Не пущу! — задыхаясь от волнения, шептал Олесь, впившись пальцами в рукав комиссаровой шинели. — Слышите? Не пущу!
— Я не ради лишних жертв. Пусть наша смерть научит других, как надо жить. А когда доберешься до Киева… — вдруг голос его сорвался, превратился в шепот: — Заклинаю: найди Юрка… Сынка моего. Не забудь: Юрко Бахромов. На улице Энгельса найдешь… Дом, в котором цветочный магазин, шестнадцатая квартира… И помоги ему в беде!
— Найду, я найду Юрка. И не оставлю…
Бахромов еще раз взглянул юноше в глаза, как будто хотел их навечно запомнить, и вышел из колонны. Чуть ссутулившись, шел твердым шагом.
Олесь видел, как Ляпин подвинулся, чтобы дать комиссару место на первом фланге шеренги, видел, как волна возбуждения прокатилась среди пленных. Однако ему почему-то казалось, что комиссар все еще стоит рядом, что только тень его поплыла к Ляпину. Он даже ощущал локтем локоть комиссара, слышал его дыхание и был уверен: стоит лишь повернуть голову, как он увидит седые виски, добрые серые глаза и волевые складки возле губ…
— Ахтунг! — подал эсэсовец команду тем, что стояли рядом с комиссаром. — Направо! Шагом марш!
— Прощайте, товарищи!.. Отомстите за нас!.. Верьте в победу!.. — раздалось над бахромовской шеренгой.
Под усиленным конвоем погнали коммунистов и комиссаров назад к глинищу. Могильной тишиной провожали их пленные.
Олесь надел очки, чтобы еще раз увидеть комиссара. Нет, не найти уже его среди сгорбленных спин. Однако Олесь все же не отрывал от шеренги глаз. Смотрел, как она приблизилась к зловещему оврагу, как исчезла за колючей проволокой, но Бахромова так и не увидел.
И вдруг, как прощальный привет, понеслось над полями:
Это пели в глинище.
Много, очень много раз слышал Олесь «Интернационал», но никогда раньше он так его не волновал. А сейчас вдруг услышал в этой мелодии и жизненный отчет смертников, и их непоколебимую веру, и завещание живым.
— Зачем их туда загнали? Что с ними сделают?..
Мощнейший взрыв заглушил и песню, и гомон пленных. Над глинищем выросли гигантские клубы густого дыма.
У Олеся остановилось в недобром предчувствии сердце: раздастся песня снова или нет?..
Песня больше не зазвучала.
Чернухи, Пирятин, Яготин… А сколько еще безымянных местечек, сел и хуторов миновал Олесь за время этого мученического перехода! Как нескончаемое бредовое видение, проплывали они перед глазами и исчезали в серой безвестности. Обшарпанные, безлюдные, пораженные черными струпьями печищ, с неизменными виселицами и братскими могилами на выгонах и майданах. А на горизонте возникали все новые и новые. И ужаснее всего было, что он не знал: скоро ли среди них встретится то, о чем он бредил от самого глиняного карьера…
Если бы в то пасмурное холодное утро, когда эсэсовцы погнали пленных Сумским трактом на запад, кто-нибудь сказал Олесю, что придется босиком по разбитым дорогам топать до самого Днепра, вряд ли у него хватило бы сил даже для однодневного перехода. Подумать только: почти двести километров! В ненастье, под эсэсовским конвоем! Но неизвестность всегда щедра надеждами. Со жгучей верой брел и Олесь, затерянный в скорбном потоке пленников. Вглядывался в горизонт, пытаясь отгадать, где наконец кончится для него этот невольничий марш. О бегстве средь бела дня он и не помышлял. Особенно после случая, который произошел неподалеку от Яготина.
Уже с первых дней похода ясно чувствовалось, что тень комиссара Бахромова витает над колонной. В случайно брошенных на далекие леса взглядах, в скупых словах билась тайная мысль: «Эх, вырваться бы на волю!..» О побеге вслух, конечно, никто не говорил, однако Олесь всем существом своим чувствовал: решающая минута не за горами. Он видел, что пленные как-то лихорадочно начали группироваться в ячейки. Они перестали толкать друг друга по вечерам в очереди за баландой. И не ссорились за место в голове колонны. А все потому, что руководство колонной негласно взяли в свои руки артиллеристы. Они непременно норовили замыкать колонну, а на ночлегах и привалах держались коренастого человека с нахмуренными кустистыми бровями. Олесь догадывался: артиллеристы что-то замышляют. И ждал, ждал, когда прозвучит сигнал. Но не дождался.
