Отпускают на поруки… Еще в районе Яготина слышал Олесь от пленных, которых влили в колонну, что гитлеровцы отпускают кое-кого из украинцев на волю. Правда, поверить этим слухам не мог: «Почему именно украинцев? За какие такие заслуги?» Все же в глубине души надеялся вырваться на свободу.
— Не дотянуть мне до Киева!
— Крепись — и дотянешь. Старайся только не думать о дороге. И не молчи! Рассказывай о себе, о чем хочешь, только не молчи. Так будет легче.
Олесь поправил очки на переносице и начал рассказывать: может, и в самом деле так будет легче? И скоро заметил, что даже ему самому эта исповедь кажется неправдоподобной. «Как мне удалось одолеть эти огненные дороги? Ведь крепче, закаленнее меня люди гибли, а я… Кто же хранил меня в этом походе?..»
— Ну и выпало же на твою долю! Теперь тебе уже нечего бояться, — задумчиво вымолвил русобородый, назвавшийся Петровичем.
Перед вечером, когда чуть распогодилось и в прогалину между тучами даже выглянуло солнце, замаячили окраины Дарницы. Колонна облегченно вздохнула — наконец-то Киев! Но в Киев их не повели. Свернули вправо и загнали за высокую ограду из колючей проволоки. Это был известный Дарницкий лагерь военнопленных. Он не относился к типу пересыльных или стационарных: во всех немецких документах его именовали не иначе как «специальный фильтрационный». Размещался этот лагерь в сосновом бору, между Яготинской веткой железной дороги и Бориспольским шоссе. Говорили, что до войны там был крупный военный склад. По чьей-то злой воле или, может, небрежности склад не был разрушен при отступлении, и он со всеми пакгаузами, сторожевыми вышками и двумя рядами добротно сделанной ограды попал в руки оккупантов. Те обнесли его колючей проволокой, разгородили внутри на зоны и превратили в гигантский фильтр.
Всякий, кто попадал сюда (а только тех, кто навсегда остался в Дарницком лагере, насчитывалось более шестидесяти тысяч!), оказывался в «предбаннике», как называли песчаную площадку сразу за воротами, где происходила сортировка. Военных из «предбанника» направляли в восточную зону, где были три каменных и два дощатых пакгауза, а всех гражданских бросали в западную. Но это еще не была фильтрация. Настоящая цедильня ждала каждого в самой зоне. Директивы Гейдриха требовали «немедленно освободиться от тех элементов среди военнопленных, которые могут рассматриваться как большевистское ядро», с тем чтобы «не допустить влияния на немецкий народ большевистской пропаганды и взять оккупированную территорию в твердые руки». Всех, на кого падало малейшее подозрение, переводили в особую зону, где до расстрела находилось еврейское население, а уже оттуда…
Проводила фильтрацию специальная зондеркоманда под руководством зондерфюрера Касснера. Самого Касснера пленные видели редко, зато его заместителя — молодого, жаждущего славы и орденов синеглазого блондина Оскара Ольба — знали хорошо. Именно с ним и пришлось познакомиться Олесю в первую же неделю пребывания в лагере. Произошло это при следующих обстоятельствах.
При сортировке в «предбаннике» Олесь вместе с Петровичем попал в западную зону. Особой суровостью режима она не отличалась, однако большинство задержанных, которые гнили тут еще с сентября, уже не питали никакой надежды вырваться на свободу. Изо дня в день они вповалку лежали под открытым небом, боясь потерять место для ночлега. Только в отдаленном углу, над ложбиной, пустовала территория. Даже охрана только для вида наведывалась туда, так как от склонов ложбины, уже давно служивших для тысяч и тысяч невольников отхожим местом, несло таким смрадом, что кружилась голова.
Олесь был так измотан последним переходом, что вначале не заметил ни грязи, ни смрада. Еле выбравшись из тесной толпы, он упал почти замертво на вязкий, пропитанный аммиаком песок, чувствуя, как тупая боль переламывает тяжелыми жерновами каждую клетку. Ему казалось, что все тело вот-вот распадется, рассыплется, как бочка, с которой сняли обручи, и растает, как туман. Его мысли и в самом деле сразу же поплыли за туманной дымкой по вершинам далеких сосен…
Раскрыл глаза. Сизая дымка раннего утра. Рядом, съежившись, дрожит Петрович. Поодаль задубели в лихорадочном сне пленные. Тихо. Даже часовые не дают о себе знать. Олесь опять смыкает веки. Проходит с минуту. Вдруг до его слуха доносится чавканье. «Неужели кто-то ходит в овраге? Но как там можно ходить? — теряется он в догадках. — Часового же туда и за уши не затянешь… Разве кто-нибудь дорогу на волю ищет?..»
Утро в лагере мало чем отличалось от кошмарных ночных сновидений. Солнце еще не всходило, когда невольники начинали выстраиваться в очередь. Толкали друг друга, бранились и лепились ближе к ограде. Что все это обозначало, Олесь понял, когда в зону втащили несколько ржавых бочек с баландой. Для многотысячной толпы это была капля в море. И горе было тому, кто оказывался нерасторопным: таких в конце концов дожидался стометровый ров в лесу за полотном железной дороги.
