— Ты чего липнешь к нему? Чего липнешь? — и глазами показал на Петровича.
«Неужели этот трухляк — один из новых друзей Петровича? — непонимающе пожал плечами Олесь. — А почему он так долго вчера пробыл у Ольба?»
— Не таращи на меня глаза, все равно он мой. Я его первый заприметил. Первый, понимаешь?.. Еще вчера, когда ты только шнырял над оврагом…
«Ах, вот оно что! Выслуживаешься, значит, перед Ольбом. За сколько же продал свою душу, квачило? Первый заприметил… Мерзавец! Но Петровича я тебе не отдам! Подавишься!»
— Слушай, паря, иди-ка ты к чертям! Как это делается, знаешь? Или показать?
— Ну, ну, ты не очень! Я его первый… — но все же отступился.
— Не примазывайся к чужому. Лагерь велик, иди вынюхивай!
— Никуда я не пойду. Я расскажу…
— Расскажешь? Ах ты, паскуда! Так ты собираешься рассказать этой толпе, кто я? Понятно… Тебя, выходит, заслали большевики. Хорошо, я доложу об этом Ольбу. Можешь быть уверен, что петлю сам для тебя завяжу! — Всю свою ненависть вложил Олесь в эти слова.
И они подействовали на трухляка. Его воинственное настроение как ветром сдуло. Он помнил, как любезен был Ольб с этим очкариком, и поэтому всем своим видом старался показать, что не желает ссориться.
— Да вы что? Я же ничего… Это вы напрасно. Ей-богу, напрасно. Я совсем не то… уверяю, мы можем легко договориться. Будьте уверены, за него нас обоих выпустят. Это же такая птичка!.. Надо только вместе. Я ничего не имею против. Мне только бы побыстрей домой. У меня дома двое ребятишек…
«Так вот ты какой… — отметил Олесь. — Надо только не дать этому типу вызвать охрану. И поскорее предупредить Петровича…»
— Черт с тобой, согласен поделиться. Ради детей… Будем следить вместе. Жаль, если добыча из рук выпорхнет.
— Никуда ей не выпорхнуть. Я еще со вчерашнего вечера за ним слежу.
«Со вчерашнего?.. Значит, он видел, как я разговаривал с Петровичем. А может, даже и подслушивал?.. Неужели подслушивал? — со страхом посмотрел он на предателя. Тот прищурил водянистые глаза. На посеченных синей паутиной щеках змеилась льстивая ухмылка. — Если бы что-нибудь заподозрил, не стал бы торговаться. Просто хочет выслужиться перед Ольбом и выбраться на волю…»
Уже вдвоем пошли они к оврагу. Там Олесь опять увидел Петровича, беззаботно разговаривавшего с незнакомцами, которые насыпали ему песок. «Почему он так беззаботен? А если и те провокаторы? Надо немедленно предупредить. Только как? — Взглянул искоса на предателя, который, согнувшись, расстилал мешковину, и впился глазами в его тонкую, золотистую от мягкого пушка шею. — Боже, какая у него слабая шея…»
— Вот только бы не пришел Ольб. Только бы не пришел…
— Ты что-то сказал? — в водянистых глазах новоявленного квачилы — тревога.
— Я спросил, кто те двое. Не собираются ли они, случаем, отбить у нас его?
— Пустое. Это его сообщники. Их бы всех гамузом…
Если до той поры чувство жалости к двум будущим сиротам сдерживало Олеся, отталкивало в глухой закуток сознания недобрый замысел, то теперь он уже нисколько не колебался. «Может, так даже лучше для детей. По крайней мере будут думать, что отец погиб героем…»
Когда территория лагеря была приведена в порядок, пленные поспешили занять для ночлега места получше. Петрович со своими «приспешниками» пошел почему-то к ложбине. Олесь с квачилой туда же… Легли в окопчик ногами к Петровичу, чтобы можно было следить за ним, не поворачивая головы. Скоро на вышках ударили в рельсы, и зона медленно стихла, замерла. Только от «лазарета» долетали стоны и хрипенье.
— По-моему, лучше следить за ним по очереди… — Олесь старался говорить как можно спокойнее. — Давай сначала я покемарю, а ты покарауль. Потом сменимся.
На этом и договорились. Олесь закутался и замер. На целых три, а может, и четыре часа замер. Потом они сменились. Натянув на голову старенький пиджачок и спрятав руки за пазуху, квачило свернулся ужом и притих. Быстро притих. Олесю показалось, что тот только прикинулся спящим, а в действительности неотрывно следит за каждым его движением. Чтобы не возбудить подозрения, стал ждать. Давно угасла над Днепром вечерняя звезда, давно сизая изморозь посеребрила густые ряды колючей проволоки, задумчивые вершины сосен и спины невольников, а он все ждал. Теперь все зависело от того, у кого из них больше терпения.
Но вот предатель что-то забормотал во сне. Сомнений не было: он спал. Олесь шевельнулся — тот не отреагировал. Поднялся на локоть — тоже никакого внимания. И тогда с бешеной силой бросился Олесь на спящего. Пальцы сами впились в тонкую шею, сдавили с такой силой, что затрещали позвонки.
— Что такое? Кому там не снится? — спросил сердитый голос из тьмы.
— Да вот человеку нездоровится. На рвоту тянет, — чей-то спокойный, слишком спокойный голос в ответ.
— Ну, так в ложбину его.
Кто-то берет Олеся под руку и, как пьяного, ведет от трупа. Идти Олесю тяжело. Перед глазами плывет и кружится земля. И страшно тошнит.
— На, глотни воды… — чья-то рука протягивает флягу. Олесь узнает по голосу Петровича.
— Это провокатор… Он следил за вами. За всеми.
