— От авантюр я отказываюсь. Через день-другой немцы откроют новый радиоузел, а сотни жертв, которых будет стоить эта операция, не поднимешь из могилы… Вон мы кабель испортили. А что это дало? Кабель починили, а четыреста заложников очутились в Бабьем яру. Не пойду я взрывать радиоузел, будь он трижды неладен!
Операция, конечно, сорвалась, потому что ни у кого не нашлось таких аргументов, которые пошатнули бы позицию Платона. Потом пришлось отказаться от взрыва хлебозавода. Невольно группа стала направлять основные усилия на привлечение к работе новых людей, но все уже понимали, что нужен третейский судья, чтобы устранить внутренние противоречия в группе. Потому, когда стало известно об установлении связи с подпольным центром, Олина и Микола наконец увидели в нем желанного и компетентного посредника. Однако Иван не спешил обращаться к услугам центра.
— Созвал я вас, друзья мои, на необычное совещание, — после длительной паузы, заговорил Иван, снова делая попытку избежать ссоры. — Созвал, чтобы поделиться своими мыслями и планами. Условия складываются так, что нам все труднее становится выполнять свой долг. Мы часто стали отказываться от нанесения ощутимых ударов по врагу, боясь поставить под удар заложников. А воевать бумажками… Большой пользы от такой войны нет! Могут ли наши вялые листовочки противостоять могучему потоку фашистской пропаганды?.. Я думаю, настало время выбрать третий путь… Вы спросите, что это за третий путь? Скажу. Восстание! Да, я имею в виду всенародное восстание.
Олина вздохнула, задвигался Микола. Платон же как будто и не слышал ничего.
— Вы можете возразить: восстание не зависит от воли отдельных лиц, оно начинается тогда, когда для этого созревают условия. Знаю такую теорию. Но считаю, что ее выдумали кабинетные сидни. Я поверю в нее только тогда, когда мне докажут, что ливень начинается не с капли, а пожар возникает не из искры… Если признать, что горный обвал может быть вызван случайно брошенным камнем, то почему не допустить, что общественная буря может начаться с отдельного события. Нашлась, к примеру, такая фигура, как Кармелюк, который убил ненавистного пана, — и вот вам повод для бунта. Поступок Кармелюка побудил к действию сотни других крепостных. Кто может сомневаться, что теперь за таким Кармелюком пошли бы тысячи людей? Разве могут люди долго мириться с фашистским рабством? Народ встанет на борьбу, нашлись бы только вожаки…
— Но ведь перед нами такой задачи никто не ставил… — несмело возразила Олина.
— Мы выполняем задание, которое ставит перед нами совесть. Главное — сделать доброе дело, а потом пусть разбираются, верно мы поступили или нет.
— Когда же мы начнем? — спрашивает Микола, которому уже не сидится на месте.
— А ты как, голыми руками собираешься начинать восстание? — спросил Платон.
— Нет, Платон, голыми руками только блох ловят. Оружие у нас будет. В лесу возле Заозерного хутора я наткнулся на склад оружия. Его хватит на целую армию. Я условился там с надежными людьми, чтобы его приберегли до нашего прихода… Наша задача: как можно скорее найти инициативных патриотов, с которыми можно было бы выступить в подходящий момент из Киева. Хотя бы человек пятьдесят для первого раза. Потом, в боях, силы умножатся…
Наступила тревожная пауза. Но она была торжественнее и величественнее, чем праздничный гром оркестра. С этой минуты начиналась новая страница в истории «Факела».
— Итак, за работу, товарищи! Каждый из нас должен сгруппировать вокруг себя десяток-полтора сторонников. Но одно условие — действовать осторожно. Никому ни слова о наших планах! Никаких связей с центром! Ни при каких обстоятельствах не попасть на крючок провокатора! Встречаться будем редко. И только через Олину.
На этом и разошлись.
«Ждать снисхождения от судьбы? Ха-ха! Это — занятие для слабых и никчемных людей. Судьба — слишком капризная дама, чтобы считаться с чьими бы то ни было мольбами. Она улыбается тем, у кого сильная рука и тонкий ум. И никто не разубедит меня в этом. Две недели назад, когда я барахтался над пропастью, эта капризная кукла не только не подала мне руки, даже взглянуть в мою сторону не захотела. Но стоило схватить ее за холку, и она, как взнузданная кобыла, послушно понесла меня к вершине. И теперь уже ничто не заставит меня выпустить из рук эту коварную даму. Вторично, говорят, она уже не дается…»
Такими мыслями утешался Шнипенко, положив пухлые, полусжатые в кулаки руки на массивный стол, стоявший напротив единственного окна кабинета. Придирчивым взглядом профессор изучал желтоватые стены своей служебной обители, пестрый ковер на полу, тяжелый сейф в углу. Кем он был две недели назад? Серячком. Незаметным, запуганным, голодным серячком, которого затерли более ловкие и цепкие. Что значил он при новом порядке? Тоже ничегошеньки. Даже слюнявый Гоноблин мог гадить ему сколько хотел. Но теперь, господа, профессор Шнипенко не какой-нибудь там назойливый проситель в благородных приемных, а один из вершителей судеб! И достиг этого благодаря собственным рукам и уму.
