Вдруг горячий поцелуй обжег ему губы. И в тот же миг поплыли, растаяли перед глазами расцветшие сады, тяжелым урожаем запахли волнующиеся под порывами ветра поля, померкла и ушла за небосвод луна…
С первыми же лучами солнца ко двору Лепетихи потянулись хуторяне. Кто с паляницей или куском сала, кто с мешочком муки или пшена. Некоторые даже несли целые узлы. Нет, не менять спешили вчерашние колхозники. Складывали это добро перед оторопевшими киевлянами и возвращались по домам. Олесь предлагал им взамен свой товар на выбор:
— Как же можно, люди добрые! Ведь мы не нищие. Берите ножи, ухваты, зажигалки… Да мы ведь просто не донесем все это до Киева!
— А вы часть оставьте у Лепетихи, а через недельку-другую опять приходите. Хорошо бы отправить вас подводой. У нас тут кое-что найдется. Вон над болотом остался нескошенный клин гречихи. Если бы точно знать, что вернетесь, мы сообща могли бы скосить и обмолотить. Только бы немчуре все это не досталось. Обещайте, что опять придете.
— С подводой у нас туго.
— Это правда: где вам в Киеве подводу взять? Да вы не горюйте, мы что-нибудь придумаем. Прихватите только бумаги на проезд.
После завтрака гостям выделили проводника, чтобы они не блуждали по незнакомым местам, и пожелали счастливого пути. Проводником оказался не кто иной, как атаман хуторских ребят в командирской фуражке с блестящим козырьком. Он повел их напрямик по лесу через яры и болота. Часа через два они уже были на опушке леса, вдоль которого вилась в пожухлых бурьянах глухая дорога.
— Ну, а дальше дорогу вы сами найдете, — сказал подросток, вытирая рукавом пот со лба. — Если никуда не свернете, то к полудню выйдете на Житомирскую трассу.
В полдень они действительно вышли на Житомирское шоссе. Вышли и ужаснулись: по дороге тянулась на запад обессиленная, босоногая, бородатая и голодная колонна пленных. Олесь смотрел на отупевших, изможденных, давно не мытых людей и как будто увидел среди них самого себя. И сразу же почувствовал, как остро заныли ноги и пусто стало в груди.
Он сорвал со спины узел и, не обращая внимания на конвоиров, стал бросать в толпу куски сала и хлеба. Пленные на лету хватали харчи. Просили еще, а он все бросал и бросал, пока не опустела торба.
— Химчук! — будто пробудил его оклик.
Он оглянулся — Кушниренко! Вот кого не ожидал Олесь увидеть, так это бывшего старосту курса.
— Ты откуда? — спросил Иван, не скрывая удивления.
— А ты откуда?
— Да вот менять ходили на хутора.
— Я тоже.
— Менять? — острый взгляд Кушниренко скользнул по опустевшей торбе Олеся и упал на захарканную кровью дорогу. — Ты на Киев?
— А куда же еще?
— Может, подвезти? Я с подводой.
— Спасибо, я не один.
— Не один? — Иван бесцеремонно смерил Оксану с головы до ног. — Жена или…
Не успел Олесь пошевельнуть губами, как Оксана бросила сама:
— Послушай, человек хороший, чего ты липнешь? Не сватов ли засылать собираешься?
— Сватов? Нет, дудки! — Оксанин тон нисколько не смутил Ивана. — С такими сердитыми можно мед только через тын пить.
Олесь смотрел на Ивана и удивлялся. Сколько горя и страданий причинил ему этот человек, а вот теперь встретились, стоят рядом, и в сердце — ни обиды, ни ненависти. Только горечь. «Неужели все так быстро забывается? Или я уже перерос личные обиды?.. А что, если я ненавидел тогда не настоящего Ивана, а выдуманного? Ведь ловкачи и подлецы собственной жизнью не рискуют. А Иван рискует… Нет, нет, он не случайно остался в Киеве!»
— Ну так поехали вместе?
— Поехали, если по пути.
Оксана не сводила глаз с Кушниренко. А когда заметила, что ему хочется поговорить с Олесем с глазу на глаз, то взялась править подводой. Иван вывел гнедую за уздечку на дорогу, а сам с Олесем остался далеко позади.
— Что же, Олесь, давай наконец потолкуем по душам, — первым заговорил Иван.
— Не знаю, о чем нам говорить откровенно.
— Да, после всего, что было… Ты, конечно, презираешь меня.
— Представь себе, нет. Странно, но нет.
Такого оборота Иван, по-видимому, не ожидал. Он с удивлением посмотрел на бывшего сокурсника и увидел, какие у Олеся глубокие и добрые глаза. В них не было ни малейшего лукавства или злобы. Почти три года провели они в одних стенах, под одной крышей, а Иван даже понятия не имел, что у этого парня такие глубокие и добрые глаза. И теперь ему стало не то смешно, не то стыдно, что раньше этого не замечал.
— Не верю! Ты должен меня ненавидеть. Не возражай, я виноват перед тобой. Честно говорю: я никогда не желал тебе добра. Потому что с первого курса тебя невзлюбил. И знаешь почему?..
Иван говорил сейчас открыто, без утайки. И не из любви к самокритике, а просто подсознательно руководствуясь принципом: лучше ударь себя сам, если не хочешь, чтобы тебя били другие.
— Помнишь, когда наши дороги разошлись окончательно? После поездки со всем курсом в Боярский лес. Вспомни, что там произошло… Ну, история с блокнотом. Мне сказали, что ты его у меня вытащил из кармана.
— Я? Вот диво… Как же ты мог в такое поверить?
— Поверил. Тогда все мы друг за другом следили. Вот я и подумал…
— Что за вздор! Как мог такой пустяк посеять между нами вражду?
