— Посеял… Сознаюсь, я сыграл не последнюю роль и в том, что ты оставил университет. Теперь ты видишь, что я за человек? И можешь мстить, — он опустил голову, словно прислушивался к биению своего сердца.
— Мстить тебе я не собираюсь. И вообще никому. Хотя поступили вы тогда со мною… Ну, что случилось, того не вернешь. Будем считать, что мы до сего дня просто не знали друг друга. А теперь давай знакомиться! — И Олесь протянул руку.
— Спасибо, спасибо, дружище! Теперь прошлое не повторится.
— Чем ты сейчас промышляешь?
— Да как тебе сказать, — уклонился Иван от прямого ответа. И это показалось Олесю подтверждением того, что Кушниренко не зря остался в Киеве. — Нанялся на работу в одну чайную. За харчи в основном. Вот и продукты туда везу.
«Лукавит, — решил Олесь, — Иван не из тех, чтобы за харчи работать. Да еще в какой-то чайной. Это только для отвода глаз, а на самом деле… Да и почему он должен со мной откровенничать? О таком и родной матери не говорят».
— А где ты живешь?
— Да пока есть крыша над головой.
— Будет нужда, переселяйся ко мне. Места хватит.
— Спасибо, спасибо… А ты-то как? Где пропадал все эти месяцы?
— Долго рассказывать. Везде успел побывать — и в окружении, и в плену.
Рассказов Олеся хватило почти до самого Киева. Даже Иван вынужден был восхищенно признать:
— Ну, брат, твоих скитаний и мытарств хватило бы на пятерых. Столько пережить, столько увидеть… Что же ты собираешься делать?
— Еще не знаю. Наверное, вернусь в университет, — схитрил Олесь.
— В какой университет?
— В наш, конечно. Я слыхал на бирже труда, что скоро он откроется. И знаешь, кто будет ректором? Профессор Шнипенко. Говорят, он уже и заявления от поступающих принимает…
Иван обладал редким даром отбирать из всего услышанного и увиденного те факты и впечатления, которые ему впоследствии могут пригодиться. Услышав об открытии университета, он сразу же ухватился за эту новость. Не знал пока, чем она обернется, но, однако, вспомнил, как столетие назад, во время польского восстания, студенты Киевского университета сформировали пятисотенный легион для борьбы с царскими войсками. А пятьсот легионеров — это уже армия!
Распрощались на окраине города. Иван насыпал Олесю в в торбу картошки и подал руку, как давнему другу.
— Ты заходи ко мне, Иван.
— Непременно зайду.
— Иван вернулся! — воскликнула Олина, не скрывая радости.
— Уже? — отозвался Платон безразлично.
— Он тебя хочет видеть. Сегодня же. Там, где всегда.
— Сегодня не выйдет.
— Иван привез важные новости.
— Я уже сказал: сегодня не могу.
— Это что, месть за вчерашнее? Но кто дал тебе право переносить наши…
— При чем тут ты? Сегодня у меня есть дела.
— Не дурачь меня, Платон. Я ведь понимаю, что значит «есть дела». Ты просто хочешь показать, что без тебя мы — нуль без палочки…
— Эх, Олина, Олина! — Платон нагнулся и начал тереть ладонью колено. Руки у него тяжелые, темные, с кривыми, как корни, пальцами.
Эти пальцы напоминали Олине покойного отца. У него тоже были такие. Загрубевшие, почерневшие от работы, все в царапинах, ссадинах, трещинах. И она часто, бывало, но вечерам играла послушными отцовскими руками, пересчитывая на них зарубцевавшиеся ранки. То ли от воспоминания о погибшем отце, то ли от досады, что наговорила Платону неприятностей, у нее на глаза навернулись слезы. «Почему я такая резкая? Может, у него что-то болит. А я даже не спросила, как он себя чувствует. Он только и слышит от меня: «Платон, на заседание! Платон, на задание! Что бы где ни стряслось, всюду Платон должен подставлять свою спину. Заездили мы Платона…»
— Ты не сердись. Я не хотела.
Чтобы успокоить ее, Платон улыбнулся. Но улыбка получилась какой-то скорбной, вымученной.
— У тебя что, нога разболелась? Может, ты нездоров?
— Нога у меня никогда не перестает болеть. Зато другие болезни после Беломорканала не пристают. Заработался я… До морозов надо водопровод в госпитале закончить: иначе саботаж пришьют. А работы там…
— Не надрывался бы ты! Все равно ведь мы этот водопровод пустим на воздух.
— Вот это-то меня и угнетает. Делаешь и знаешь, что весь твой труд развеется в прах. Душа болит! Понимаешь?
— Слушай, давай забудем вчерашний разговор. Как будто его никогда не было.
— Я уже забыл.
— Нет, серьезно. Мне так хотелось бы, чтоб мы были добрыми друзьями.
— А как же иначе?
— Только не обижайся на Ивана. Мне больно видеть…
— Ну, вот что: катись отсюда. Поняла? Ненавижу, когда мне кто-то раны лижет. Это лишнее, сами зарубцуются. И вообще, откуда ты взяла, что я без тебя жить не могу?.. — Прихрамывая, он пошел к стеллажу и стал рыться в инструменте.
Олина притихла, оцепенела, боясь пошелохнуться, поднять глаза и взглянуть на Платона.
— Ну, мне пора.
— Ты все-таки постарайся прийти. Мы будем ждать…
— Не знаю.
Однако Платон на заседание группы пришел. Не в шесть, правда, а около восьми.
— Погода что-то портится, — буркнул он недовольно, усаживаясь на свое постоянное место у дверного косяка. — Ветер поднялся.
— А позже не мог прийти? — по голосу Платон узнал Ивана.
— Позже тебя не застал бы.
— Целый час прождали. А Иван только с дороги!
