С Сергейкой он познакомился на второй день после возвращения с земляных работ под Витой-Почтовой. Пришел, чтобы сообщить соседям Ольги Лящевской об ужасной трагедии, и надолго задержался, разговорившись с мальчиком. Сказать ребенку правду он не осмелился, а выдумал легенду, что маму Сергейки сам генерал послал выполнять очень важное военное задание. Мальчик охотно поверил в эту сказку. Не заплакал, даже не стал расспрашивать Олеся, куда и на сколько времени послал генерал маму, лишь огорченно свел бровки, вздохнул и пошел в свой уголок. С тех пор Олесь почти ежедневно появлялся в квартире Полины Андроновны на Стрелецкой, приносил ее ребятишкам то игрушки, то лакомства. Играл с ними и не замечал, как осиротевший мальчуган все крепче привязывает его к себе. И все чаще Олесю стала приходить мысль забрать Сергейку насовсем. Поделился своим намерением с дедом, и вместе они решили пополнить свое семейство новым полноправным членом. Но каверзная соседка Лящевских даже с этого хотела иметь выгоду. Бывают же такие люди!
Олесь встал со скамейки, намереваясь пойти в депо за советом к Гавриле Якимовичу, и чуть было не сбил с ног пожилого мужчину в сером макинтоше, который, опираясь на трость, задумчиво шагал по аллее с низко опущенной головой. Олесь извинился и пошел было дальше, как вдруг внимание его привлекли знакомые кустистые брови, выпуклый лоб встречного. Да это же Шнипенко!
— Химчук! — остановился пораженный профессор. — Вот так встреча!
Да, Шнипенко никак не ожидал встретить тут этого юношу. После того как весной побывал в доме Химчуков и узнал, что Олесь — сын Григория Квачинского, считал его обреченным человеком. Правда, позже от студентов слыхал, будто бы отпрыск Квачинского каким-то образом избежал расправы, уехав в неведомые края. Но встретить его в такое грозное время, да еще в центре города средь бела дня… Что заставило Олеся вернуться в Киев? Или, может, его сюда прислали с тайным заданием? Отец-то, наверное, жив и в беде вряд ли оставил сына. А раз так… Профессор опасливо огляделся вокруг, точно боялся, как бы его не увидели вместе с этим человеком, словно подкрадываясь, шагнул к Олесю и спросил шепотом:
— Откуда вы, уважаемый?
— С окопов, — громко ответил тот и показал глазами на забинтованную руку.
— Забрали, значит. Тогда топтали, поганили, исключали, а теперь… — и презрительно усмехнулся уголками губ.
Олесь настороженно посмотрел на Феодала: что за новые песни?
— Послушайте, юноша, — Шнипенко силой потащил бывшего студента в самый глухой уголок сквера. — Я хотел понять, что в университете произошло с вами, я хотел бы…
Уже давно не вспоминал Олесь ужасные мартовские дни, уже давно жил другими мыслями, другими заботами и давно решил никогда не заводить разговора о прошлом. Поэтому холодно отчеканил:
— Простите, но я не хочу ворошить пережитое. Это ни к чему!
— Да вы меня не совсем правильно поняли. Я, собственно, хотел бы знать, куда вы так молниеносно исчезли? Почему не боролись, не обратились за помощью ко мне? Я ведь всегда так высоко вас ценил…
Сказал и стал пристально наблюдать за выражением лица юноши. Какое-то время Олесь шел задумавшись, а когда сели на скамью, сказал:
— Это длинная история, Роман Трофимович. Начало ее вы знаете, а потом… Потом я оставил учебу и уехал из Киева. В глухое-преглухое село над трубежской поймой. Собирался поселиться там надолго. Даже договорился с директором тамошней школы, что с осени приступлю к работе учителем немецкого языка, но началась война…
«Артист! Прирожденный артист! — подумал профессор. — Подобная легенда хоть кого за сердце тронет. Вот это образец конспирации!..»
— На экзамене зимой вы поразили меня своей обширной эрудицией, теперь же своей выдержкой и, так сказать, неафишированным мужеством! — патетически воскликнул Шнипенко. — Хотя другого я от вас и не ожидал. Человек, который не способен отплатить за надругательства над собой, не достоин уважения. А вы… Вспомните мои слова: скоро мир узнает, насколько вы были выше всех тех, кто привык взбираться на жизненные вершины по чужим спинам. К тому же вы владеете неоценимым сокровищем — умом. А ум — это алмаз, который не тускнеет даже в грязи. Чует мое сердце: плуг истории скоро распашет заросшую чертополохом ниву нашей жизни, благодатный ливень событий смоет с нашей земли наносный мусор — и тогда вспыхнут в лучах солнца свободы грани истинных алмазов. Пусть этот древний памятник будет свидетелем моих слов!
Олесь внимательно слушал профессора, но никак не мог взять в толк, о чем он говорит. Феодал всегда любил выражаться витиевато, велеречиво, но все же, хоть с трудом, его можно было понять, а на этот раз за пышными фразами стоял сплошной туман. «Про какой это плуг истории плетет Шнипенко? Что за благодатный ливень имеет в виду? Пожалуй, кумир наш потихонечку впадает в старческий маразм…»
— А вы, видимо, недомогаете? — поспешил Олесь переменить тему разговора.
— Да, недомогаю. Сердцем недомогаю, душой!
— А почему же не эвакуировались? Я слышал, что все киевские ученые…
