– Скорее всего, – согласился я, не желая пока обострять отношения с парламентером.
Рыжий старательно заулыбался.
– Вообще-то идея нормальная. Предложение принимается. Будем наблюдать за тряпочкой. Кое-откуда ее очень даже отлично видать. Поэтому применять ко мне физическое насилие не советую. Друганы могут не сообразить насчет воспитания вежливости и принять репрессивные меры. Нам это надо? Давай жить дружно.
– Не возражаю, – согласился я. – Особенно если вернешь ружьишко. Сам говорил, без него по технике безопасности не положено. Вдобавок – институтское имущество, мне за него отчитываться.
– Я хоть сейчас, – отступил на шаг Рыжий. – Но… – отступил еще на шаг. – Могут не так понять. Ружьишко хреновенькое, но все-таки вооружение. После окончания операции с нашим удовольствием.
Все, шеф. Исчезаю доложить о полном согласии сторон. Что и требовалось доказать.
Поскольку Омельченко никак не давал о себе знать, я понял, что он не хочет выдавать свое присутствие. Моя первоначальная задумка заманить Рыжего в жилище от глаз возможного наблюдателя, а уже там с позиции силы более подробно потолковать с ним о переманившем его «бобре», теряла в этом случае смысл. Надо было делать вид, что все происходит так, как они задумали. Следить, куда направится Рыжий, тоже не имело смысла – не такой уж он дурак. Поэтому, показательно почесав затылок и потоптавшись на месте, что должно было свидетельствовать о глубоких раздумьях и неуверенности, я вошел в свое «научное» помещение.
– Что и требовалось доказать, – хлопнув меня по плечу, удовлетворенно прокомментировал Омельченко результат подслушанных переговоров. – Пускай наблюдают, пока глаза не лопнут. Мы тем временем тишком соберемся и ночью исчезнем куда следует. Пускай голову поломают и панику устроят. А там уже не они за нами, а мы за ними понаблюдаем. И поступать будем по обстоятельствам. Согласен?
– Лишь бы «бобер» этот не оказался хитрее нас.
– Не бобер это, волчары. А волчара, когда жрать хочет и запах чует, прет напрямки, не оглядываясь. Это нам очень даже на руку. Одно не понял – про какую вы там тряпочку речь вели?
– Наши с ним разборки, – решил я не выдавать мучавшую меня и не имевшую пока решения тайну. Мои догадки могли показаться ему настолько нелепыми, что он, как Декан и Рыжий, вполне мог усомниться в моей адекватности. Я был уверен, что сигнал адресован мне одному, а потому должен самостоятельно разобраться в его значении.
Омельченко взял у меня из рук свою драгоценную фляжку, встряхнул и вопросительно уставился на меня.
– Не хотел выдавать местоположение. Стемнеет – отоварю.
– Резон, – согласился Омельченко. – А сейчас давай маленько придавим. Ночка, судя по всему, та еще будет.
Ночку эту я теперь вряд ли когда-нибудь забуду. Когда в наступившей темноте мы уже собирались незаметно для возможных караульщиков покинуть свое пристанище, Омельченко, в очередной раз аккуратно перебиравший содержимое своего рюкзака, вдруг заметил, что я пристраиваю под свою утепленную штормовку чехол с фотоаппаратом, собственностью нашей орнитологической лаборатории, закрепленный за мной по настоятельной просьбе Арсения.
– Наши приборы статичны и довольно неуклюжи, – убеждал он воспротивившегося этому Черепкова. – Алексей легок на подъем, мобилен. Он успевает видеть малоприметные, пусть не очень художественные, но очень значительные мелочи, в чем я неоднократно убеждался. Фотоаппарат для него не игрушка, а орудие научного наблюдения. Иногда единственная возможность зафиксировать события, которые могут оказаться научной сенсацией.
– Что-то не припомню ничего мальски похожего на сенсацию, – не сдавался Черепков, активно претендовавший на качественное произведение известной фирмы. – Если даже вы ничем не удивили нас за последнее время, то доверять хрупкую дорогую технику в не очень профессиональные руки, согласитесь, не слишком удачная идея.
– В ваших профессиональных руках… – с насмешливой полуулыбкой сказал Арсений и замолчал, словно прислушивался к чему-то. – В ваших высокопрофессиональных руках, – повторил он, – точно такое же чудо техники уже приказало долго жить. Причем не в поле, не в экстремальных условиях, а после коллективной пьянки по случаю завершения никому не нужного семинара. Вот уж где сенсаций явно не предполагалось.
Побагровевший от злости Черепков побежал изливать свое возмущение к почему-то сочувствующим ему ихтиологиням, а Арсений, вручив мне фотоаппарат и отводя в сторону улыбающиеся глаза, строго сказал: – Отвечаешь головой. – И добавил: – Цейсовская оптика. Можешь снимать почти в полной темноте. Но лучше со вспышкой.
– Ну и на фига тебе эта бандура? – рассердился Омельченко, заметив, что удобно пристроить фотоаппарат под штормовкой у меня никак не получается. – Представляешь, как нам горбатиться придется? Бежать, ползти, падать, нырять – мало ли еще чего. Не на пьянку за городом собираемся. Считай, полноценная боевая операция предстоит. С непредсказуемыми последствиями. А ты на себя цацки вешаешь, как на елку.
