– Кого их? – спрашиваю. – Если бы мы с тобой целиком в своих силах были, то и тогда до твоего поселения не меньше двух суток с ночевкой. А в нашем нынешнем состоянии остается костер повеселее сообразить и к смерти готовиться. Ничего другого нам не светит. Карая вот только жалко. Он ведь от нашего места упокоения не уйдет, пока живой.
– Я, – говорит, – к старателям за подмогой шел. Немного уже оставалось. Нога подвернулась, осыпь поехала…
Тут я наконец сообразил, про каких старателей речь. Он, конечно, без понятия обо всех последних событиях. Что старателей всех до единого повывезли. Кого здесь схоронили, которые в морге родственников дожидаются. Не будешь же умирающему человеку такие новости сообщать. Только дело теперь совсем другой оборот принимает, если все, как он говорит. Насколько мне известно, для сбережения этого фартового участка охрану оставили. Рация у них в обязательном порядке.
– Раз так, – говорю, – надо поспешать. Перво-наперво Карая за подмогой направить. А я пока помаленьку тебя перетаскивать начну со всеми предосторожностями. Волокушу сейчас какую-нибудь сообразим. Потом на увале сигнал подам из карабина.
Бог, видать, на нашей стороне тогда был. Так все и получилось. Хотя до последнего не надеялся, что обойдется. На другой день даже вертолет полный сыскарей нарисовался. Думали, наверное, что теперь все раскрутят по-быстрому. Только наоборот вышло – еще хужей запуталось. Про свои приключения я им, понятное дело, ничего сообщать не стал. Все равно, думаю, не поверят. Другие соображения тоже были. Надеялся самостоятельно в этом деле разобраться. Только все не складывалось никак силами собраться. Пока ты не заявился. Теперь, хочешь не хочешь, вместе разбираться будем. Если согласен, готовься в путь-дорогу.
Потом я долго и путано размышлял над тем, что не толкнуло, нет, неодолимо тянуло меня ввязаться, рисковать, сопереживать и, в конце концов, полностью отдаться делу, не имеющему, казалось бы, ко мне никакого отношения. Конечно, обстоятельства складывались так, что оказаться в стороне от торопливо сменяющих друг друга событий я бы уже не смог даже при очень большом желании. Меньше всего меня волновала история с потерянным золотом. Что мне до него? Как говорят, «не мной положено». Правда, если оно отыщется, может, наш научный стационар наконец оставят в покое? А это уже вполне реальный результат, в том числе и лично для меня. Невнятные видения Петра Семеновича, оказавшегося где-то в дебрях таинственного хребта, вполне могли оказаться результатом действия опустошенной «для согреву» на голодный желудок фляжки.
– Вот она эта баклажка, – сказал Омельченко, доставая из своего вещмешка титановую фляжку с отчетливой вмятиной посередине. След угодившей в нее пули вполне убедительно доказывал правдивость его недавнего рассказа. Во всяком случае, первой его части. – Очень даже осознаю, что обязан ей жизнью. Арсений Павлович, кстати, тоже может ей благодарность объявить. – Заметив мое удивление, Омельченко хмыкнул и нежно провел пальцем по вмятине. – Объясняю. Оказалась в наполненном состоянии в том самом сидоре со жратвой. Наполненной, как догадываешься, жидкостью, которая привела меня в бессознательное состояние. Высший сорт, девяносто шесть градусов. Я-то отрубился, а Арсению он очень даже помог. Из бессознательного состояния привел в нормальное. Не нормальное, конечно, но помог на все сто. Пока его волок, он даже не застонал ни разу. Вполне качественная внутренняя анестезия. Еще неизвестно, чем дело для него могло кончиться, если бы не она. – Омельченко неожиданно сунул фляжку мне в руки. – У тебя имеется чем ее заполнить? А то пока спешил к тебе сюда, пришлось для поддержания сил полностью израсходовать.
Я молча кивнул и отправился за НЗ, который запрятал от Рыжего среди научных приборов, хранившихся в надежно запертом ящике, на котором просидел всю ночь, скарауливая возможных нежелательных посетителей. Еще раз обругав себя за непозволительный сон, который мог закончиться для меня плачевно, окажись на месте Омельченко кто-нибудь из похитителей Рыжего, я направился к месту своей недавней закрадки и замер на полпути, остановленный неожиданным зрелищем. Пропавшая ковбойка как ни в чем не бывало висела на прежнем месте. Час назад ее здесь не было. Это могло означать только одно – нас о чем-то предупреждали. Вернее, предупреждали меня, о появлении Омельченко вроде бы никто не должен был знать. Но что значило это предупреждение? Неожиданно я подумал, что человек, похитивший и вернувший ковбойку, сейчас должен находиться где-то неподалеку. Будь я на его месте, обязательно постарался бы оценить реакцию на неожиданное послание. Не заметить внезапно явившуюся яркую летнюю одежонку было просто-напросто невозможно. Значит, я должен как-то среагировать, задать себе вопрос – в чем дело? Что мне хотят сказать? Не исключено, что автор послания где-то неподалеку…
