– Послушайте, – неуверенно сказал я, отойдя на несколько шагов от палатки и обращаясь почему-то к груде огромных камней, обрушившихся когда-то с крутого склона, прикрывавшего с запада площадку стационара. Мне показалось, что лучшего места для наблюдения и незаметного отступления в укрытие распадка поблизости нет. – Мне кажется, вы хотите мне что-то сказать. Или о чем-то предупреждаете? Имейте в виду, единственной целью, с которой я здесь нахожусь, является научная работа. Орнитология. Птички. Я старший научный сотрудник из лаборатории Арсения Павловича. Он тоже должен был прилететь, но, к сожалению, тяжело заболел. Ложится на операцию.
Не знаю, почему я сообщал неизвестному именно эти сведения, которые ему, казалось бы, должны быть до лампочки. Но, сам не зная почему, я адресовал их не ему, а ей. Видимо, подсознание надежно зацепилось за, казалось бы, совершенно неоправданную надежду на реальное существование женщины, которая вопреки всему и вся находится где-то совсем рядом и сейчас пытается уберечь меня от возможной опасности.
Я замолчал и стал напряженно прислушиваться. Со стороны мое обращение неведомо к кому должно было показаться более чем странным. Больше всего я боялся, что Омельченко, услышав мой голос, обнаружит свое присутствие и помешает возможному контакту. Я покосился на новую дверь моего недостроенного жилища и увидел, что она слегка, буквально на палец, приоткрыта. Что Омельченко стоит за дверью и напряженно прислушивается, я не сомневался.
– Хочу только сказать… – несколько усилив звук своего обращения к возможному неизвестному слушателю, продолжал я. – Тут все время толчется какой-то народ, который здесь совсем не должен находиться. Я к ним не имею совершенно никакого отношения. Я здесь на работе, а они неизвестно с какой целью. И вообще, давайте жить дружно. Если согласны, дайте знать. Договорились?
После двухминутного напряженного молчания я понял, что никакого ответа на мои мирные предложения не последует. По крайней мере, в ближайшее время. Или вообще не последует, потому что человека, предупреждавшего меня о чем-то, здесь уже не было. Предупредил и исчез. С его стороны это был самый простой и безопасный способ общения. Чтобы окончательно убедиться в этом, я направился к груде камней. Неожиданно вспомнилось, что эти камни были обозначены в «Полевом дневнике» Арсения как «место силы», в котором восприятие окружающей действительности обостряется до болезненной отчетливости и глубины. Но оказавшись среди камней, никакого такого обострения не почувствовал. Почувствовал только нетерпение Омельченко поскорее узнать, перед кем я только что распинался и почему не спешу затоварить его пострадавшую флягу чистым медицинским спиртом, выданным мне на складе института «на случай непредвиденных обстоятельств». Но, оказывается, был у моего монолога слушатель помимо Омельченко. За ворохом груза, на том самом месте, где я неудачно скоротал минувшую ночь, наставив на меня пропавшее ружье, сидел Валентин Николаевич Кошкин.
Остановившись напротив, я молчал, ожидая первых слов своего прежнего «лаборанта», и лишь слегка ухмылялся, показывая, что вид направленного мне в грудь ружья меня нисколько не беспокоит. Рыжий, не выдержав затянувшегося молчания, виновато заморгал, облизал пересохшие губы и затараторил неестественно бодрым голосом:
– Я, шеф, сразу предупреждал – в этой местности надо на цырлах передвигаться и через шаг оглядываться. Духарные здесь долго не живут, нервы не выдерживают. Должен сразу предупреждение сделать – в этой художественной самодеятельности я лицо несамостоятельное. Можно сказать, подневольное. Прошу скептически не лыбиться. Исполняю, что приказано. А приказано только передать словесно и больше никаких опасных для взаимного здоровья действий не предпринимать. Так что бояться меня не надо.
– Вроде и так не дрожу от страха, – не выдержал я.
– И правильно. Хотя, с другой стороны, наоборот – неправильно. Дрожать не надо, а бояться не помешает. Расклад больно хреновый. Легче украсть, чем просить.
– О чем это вы, Валентин Николаевич?
– Так это… Не имею никаких оснований в данный момент здесь находиться. Испытываю от этого неприятные неудобства.
– Ну почему же, – снова не выдержал я. – В той ухе, которую твои старые друзья заварили, каждой рыбке свое место. Я когда вас на совещании в кинотеатре увидел, понял, что ты не карасик. Посложнее будешь. Окунишка средних размеров. А когда ты меня стал убеждать, что они давно улетели, решил принять соответствующие меры.
Видно было, как напрягся Рыжий, переваривая мое сообщение. Оно ему явно не понравилось.
– Интересное кино, – пробормотал он после затянувшейся паузы. – Получается, что картишки у меня сразу были ниже среднего.
– Сплошные шестерки, – снова ухмыльнулся я.
