– Что «некто»? – не понял Пугачев.
– Придумал, воплотил. Случайности помешали. Это майор так считает. Его теория. Он уверен, что исправить ошибки помогут другие случайности. Омельченко, например, я, остальные, кто объявится.
– Это он сам тебе сказал?
– Да. Когда напутствовал в дорогу. Очень отговаривал. Хотя… – мне вспомнились старые сомнения.
– Что «хотя»? – нетерпеливо переспросил Пугачев.
– Хотя, мне кажется, очень хотел, чтобы я здесь оказался.
– Знаешь, – после довольно долгого раздумья вдруг оживился Пугачев. – А, пожалуй, не все еще потеряно. И если я еще хоть что-то понимаю в розыске, в самое ближайшее время надо сюда ждать гостей. Сюрпризы очень даже возможны. Пираты, например, зачем-то нарисовались. И еще… Что-то начинаю сомневаться в угрозах генерала. Пустить под откос дело всей своей жизни…
– У меня тоже мелькнула такая мысль, – согласился я. Совпадение наших ощущений показалось мне проблеском надежды в тупиковой ситуации.
– Значит, что? – решил подвести итоги наших совместных размышлений Пугачев.
– Что?
– Удваиваем осторожность. В положении, в котором мы оказались, любая ошибка может оказаться последней. Это первое. Второе – зона полна неожиданностей. К ним надо быть готовыми. А для этого надо хорошенько подкрепиться. Пошли?
Обед, собравший нас всех вместе, получился на славу. На столе было все, что перечислял Егор Степанович часом раньше. И отварная лосятина, и огромная кастрюля макарон, заправленных бараньей тушенкой, крепкий чай на выбор – со сгущенкой или черничным вареньем. Ели молча, обильно. Только Ольга ограничилась одним чаем, да и тот пила явно нехотя, то и дело поглядывая на большие напольные часы, исправно отсчитывающие время в бывшей столовой штабного барака. Про то, что мы нашли рацию и даже пообщались с Дедом, мы пока никому не говорили. Омельченко только взглядом показал мне на тяжелый рюкзак, стоявший на полу у его стула. Егор Степанович часто поворачивался к Ольге, явно ожидая каких-нибудь распоряжений, которых до конца обеда так и не последовало.
– Друзья… – неожиданно громко, так что все даже вздрогнули, начал Пугачев, дождавшись, когда даже Омельченко отодвинул от себя опустевшую кружку. – Поскольку все мы находимся примерно в одинаковом положении, я предлагаю каждому из вас высказать сейчас свою точку зрения на то, что с нами со всеми произошло. Почему произошло? Что этому предшествовало? Какие-то незначительные на первый взгляд детали могут оказаться очень и очень важными. Начну с себя, потому что мой рассказ наверняка окажется гораздо пространнее ваших.
Итак, все мы в курсе, что здесь произошло. То есть не здесь, а на месте научного стационара два года назад. Но этому в общем-то локальному событию с жестоким криминальным исходом, предшествовал ряд других событий, довольно широко разбросанных по времени и, казалось бы, совершенно не связанных друг с другом. Но, тем не менее, как это только сейчас начинает прорисовываться, все они оказались звеньями одной цепи, которая соединила, я бы даже сказал, сковала нас с вами и теми людьми, которых мы сейчас наверняка будем упоминать в своих рассказах.
– Не лучше ли подумать о том, как разорвать эти звенья, а не пытаться их восстанавливать, – резко и недовольно сказала Ольга и снова посмотрела на часы. – В конце концов, с каждой минутой у вас оказывается все меньше и меньше времени для спасения.
– Вам, Ольга Львовна, насколько я понял, шанс на спасение в любом случае обеспечен. А вот наш шанс во многом будет зависеть от – скажем так – интерпретации тех событий, которые произошли как два года назад, так и во времени, отдаленном от нас десятилетиями. С одним из этих событий вы уже знакомы понаслышке, другие попытаемся сейчас восстановить, хотя наверняка не без некоторых изъянов. Надеюсь, что рано или поздно они будут полностью восстановлены.
– Валяй, – разрешил клевавший носом Омельченко и сладко зевнул. Но уже через несколько минут начисто позабыл про сон и теперь уже сидел, подавшись к рассказчику и широко раскрыв глаза.
