– Правильно думаешь, только начинались. На первых порах мне еще выжить надо было после такой передряги. Ощущаю себя, будто по мне бульдозер проехал. От холода ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. В мозгу только одна мысля – если спички промокли, то копец мне этой ночью без вариантов. Менты вчера по рации связывались – ночью заморозки до минус семи. От такой перспективы становлюсь на карачки и ползу неизвестно куда, лишь бы от воды подальше. Местность, естественно, полностью незнакомая. Да с карачек вообще ничего не разглядишь. Поэтому пытаюсь подняться. Раза четыре пытался. Наконец за какой-то непонятный предмет уцепился, поднимаюсь… Все вокруг по-прежнему красное… Как правило, означает скорую перемену погоды и ветер. Знаешь, что такое ветер, когда ты в мокром насквозь виде? Да еще минус семь?
Я молча кивнул.
– Вот и я знаю. Оглядываюсь для ориентировки, чтобы отыскать место поудобнее для могилки, и начинаю думать, что вследствие неоднократной травмы крыша с моей черепушки слетела окончательно и бесповоротно.
Омельченко вдруг сорвался с места и, прихватив карабин, выскочил наружу. Я тоже достал из-за пояса свой старенький ТТ и поспешил следом. Зараженный нарастающей тревогой Омельченко, я, как мне показалось услышал какой-то подозрительный звук на косе.
На косе у самой воды стоял лось только что переплывший реку. Он стоял неподвижно и настороженно прислушивался, повернув голову в сторону распадка. Омельченко медленно поднял карабин, прицелился. От нас, освещенный полуденным мутнеющим солнцем, лось был как на ладони. Я закрыл глаза, ожидая неизбежного выстрела, но его все не было. Вместо выстрела раздался негромкий свист. Опустив карабин, Омельченко смотрел вслед рванувшемуся к распадку лосю.
– С озера зверюга, – сказал он, повернувшись ко мне. – Там у него кормежка не в пример спокойнее, а он зачем-то на эту сторону подался. Видать, спугнул кто-то. Косолапые из-за раннего снегопада одурели маленько, шарашатся почем зря – то ли на зимовку устраиваться, то ли погодить.
– Если от озера, то вряд ли косолапый, – вспомнил я вчерашнее видение с вершины нависшей над стационаром горушки. – Обосновался там кто-то. Вчера дымок в той стороне наблюдался. Думаю, моторка туда ночью путь держала. А я, получается, им знак подал, что здесь нахожусь.
– А то они без того не знали, – пробормотал Омельченко и сплюнул под ноги. – По твою душу и прибыли. Я потому и лося стрелять не стал. Много мы с тобой от него употребим? Всего ничего. Значит, остальное им на пропитание достанется. Их там, пожалуй, побольше, чем мы с тобой. Хорошо, что они этих мест боятся, а то бы совсем рядом поселились.
– Что-то незаметно, что боятся, – не согласился я. – Кошкина, можно считать, с под носа умыкнули.
– Потому и умыкнули, что боятся. По берегу еще могут шарашиться, а в горы ни за что не пойдут.
– Почему не пойдут?
– Кому охота смерть свою торопить.
– Почему именно смерть?
– По кочану. Раз говорю, значит знаю. Они об этом очень даже хорошо информированы. Рыжего потому и убрали, чтобы он тебя не пугал этими местами. Особенно тем направлением. Ты ему говорил, что собираешься туда двинуть?
– Кажется, нет.
– Вот видишь. Им не с руки, чтобы ты тут безвылазно находился. Только двигать так и так надо. Не то просидим в твоей избенке до морковкиного заговенья. Пока не обозначится, что ты за золотишком двинул, они так и будут в закрадке сидеть, мелкие пакости строить.
– Никуда я не двину, пока не расскажешь, от чего у тебя тогда крыша поехала.
– Расскажу. Куда мне теперь деваться. Видать, повязал нас черт одной веревочкой. Теперь, пока все не расхлебаем, не развяжемся. Либо положат обоих, либо мы ему такие рога приделаем, мало не покажется. Мне, Леха, еще очень даже пожить хочется. Хорошо пожить, без оглядки. И надежда на это, хоть в очень малом размере, все-таки имеется. Пойдем в твою избушку, доскажу все до конца. Потом, если согласный, не побоишься моих воспоминаний, будем собираться. Не согласный – один пойду. Только поимей в виду – одному тебе здесь против такого расклада и недели не простоять. Терпение у него сейчас, судя по всему, кончается.
– Имеется в виду мозговой центр?
– Хрен его знает, какой там у него центр, но до точки он уже дошел. Назад не повернет, даже не думай.
– Я и не думаю.
– Вот и не думай. Как ты там говорил – параллельный мир? Пойдем дорасскажу, как я скрозь него бегом пробежал. Хотя в школе учили, что параллельные не пересекаются. Что наука по этому поводу соображает?
– Это прямые не пересекаются. А миры, может, и пересекаются, если действительно там побывал.
– Шутковать потом будем. Побывал! Со всеми потрохами побывал. Да еще Арсения оттуда вытащил. Крепко, видать, Надежда за меня молилась. Она у меня верующая. За тебя будет кто-нибудь молиться?
– Будет, – уверенно сказал я, вспомнив старенькую тетю Веру.
– Вот и ладно. Глядишь, полегче будет. Бабья молитва – мужикам спасение.
В «избенке», как обозвал Омельченко наше научное помещение, мы уселись на наши прежние места, и Петр Семенович продолжил свой рассказ:
