Хочу тебе напомнить, что я в тот момент безоружный. Карабин утерян во время падения в воду. А с одним охотничьим ножом против неизвестно кого – зайцев смешить. Их, кстати, в окрестностях почему-то полное отсутствие. Ни себе фига, думаю, интересное кино. Кто кроме меня может здесь находиться, если на первый, и на второй, и на третий взгляд людей здесь не было довольно продолжительное количество лет. И двери я в то помещение так и не смог открыть. Очень качественно заперты были.
Что бы стал в таком случае делать?
– Подбросил бы дровишек и лег спать. Утро вечера мудренее.
– Сомневаюсь. Очень даже сомневаюсь, что стал бы ты при таком раскладе спать. Если не дурак, конечно.
Сматываться в неизвестном направлении у меня в тот момент ни возможности, ни желания. Одежка еще не просохла. Жрать охота. А то, что живой остался в полной, можно считать, безнадеге, с трезвого панталыку меня маленько сдернуло – бояться перестал. Как отрезало. То сплошной мандраж, шаг сделаешь – оглядываешься. И вдруг совершенно противоположное настроение. Все до лампочки. Раз, думаю, до сих пор живой и даже здоровый, то ничего плохого со мной больше не должно случиться. Такая у меня в этом уверенность появилась, что решаю поинтересоваться, кто это в помещении напротив расположился и даже не зашел поинтересоваться, почему в соседнем бараке из трубы дым идет. Допиваю свое согревающее, одеваю обувку на босу ногу – идти-то всего ничего – вместо штанов одеялку вокруг намотал и двинулся на выход. В тамбуре, поскольку полная темнота, шарю ручку, чтобы дверь открыть, и помню только, что она сама открывается, без моего участия. И – все!
Омельченко замолчал, уставясь в какую-то точку за моей спиной.
– Что всё? – не выдержал я после почти минуты молчания.
– Как думаешь, Алексей, зачем Ирина Игоревна сюда пожаловала? На самый край света не поленилась. Сейчас это таких денег стоит, богатенькому мало не покажется.
– Какая Ирина Игоревна? – не сразу сообразил я.
– Да эта… Постоялица. Именно ко мне напросилась. Ни в гостиницу, ни к Сереге Птицыну, ни еще куда. Заявляет: «Будете гнать, все равно не уйду. Вы единственный знаете такое, чего никто не знает». Я-то знаю, а она откуда знать может? А ты говоришь, не бывает такого с научной точки зрения. Выходит, бывает.
– Подсказал кто-нибудь. О чем-то догадалась. Женская интуиция не один раз самой железной логике нос утирала.
– Какая еще интуиция, когда она на второй день вопрос задает: «Что с вами, Петр Семенович, такое необыкновенное произошло, когда вы Арсения Павловича и Ольгу в том страшном месте разыскивали? Только не рассказывайте, что ничего не случилось. Я знаю». Откуда? Вот откуда она знает, если я самому себе вспоминать остерегаюсь, чтобы в психушку не попасть. Даже Надежде своей – ни-ни. А эта в глаза смотрит и заявляет, что все знает. Я ей тогда отрезал: «Знаешь и знай себе. Твои проблемы. Лично я понятия не имею, о чем разговор». – «Все равно, – говорит, – вы мне все расскажете. Потому что это, может быть единственная ниточка». Хороша ниточка – веревка целая. Но ей-то откуда это знать?
Рассказ Омельченко, неожиданно затронувший тему его таинственной постоялицы, мгновенно вывел меня из состояния спокойного интереса, с каким я слушал его полуфантастическую эпопею. Поскольку сам он живой и здоровый сидел передо мной, то я, естественно, особенно не волновался за исход его приключений. Но как только он заговорил об Ирине, я вдруг понял, что все, что с ним произошло, каким-то таинственным образом связано с тем, что произошло с ней и даже с тем, что могло произойти с ней в самое ближайшее время. Снова предчувствие близкой опасности холодком пробежало по спине, снова вспомнилась стремительно стекающая к обрыву осыпь и корявая лиственница, за которую надо было успеть зацепиться…
– Смотрю, Алексей, и ты напрягся. А что я ей мог рассказать, если сам ничего не помню и не понимаю?
– Мне же рассказываешь.
– Тебе… Так деваться теперь некуда. Вместе разбираться будем.
– Насколько я понял, какая-то часть случившегося тогда из памяти испарилась?
– Не то чтобы… Что-то мелькает, а по смыслу собрать не могу.
– Рассказывай, что мелькает. Пока все звучало более-менее вразумительно. Непонятно только, как ты после всего этого Арсения Павловича нашел? Судя по его записям, он тогда полностью из строя вышел.
– Считай, труп его на себе тащил. Об Арсении погодя маленько. Там как раз все понятно. А вот что со мной было, когда дверь сама открылась, тут, как любит Птицын трепаться, – клиника. В смысле, что полное затмение этого самого смысла.
– Хоть что-то отложилось?
Омельченко посмотрел мне в глаза и отвернулся. Пробормотал, словно извиняясь:
– Только ты, Леха, всерьез не держи, что сейчас излагать буду. Мало что могло показаться. Или присниться. Пойми, в каком расстроенном состоянии я тогда был. Может, просто крыша от переживаний на время съехала. Говорят, бывает. Стресс называется.
– Рассказывай, рассказывай.
