– Ладно. Как тебе, например, такая картинка? Начала не помню. Как из барака на территории оказался, тоже провал. Стою в темноте, руки по швам, как приказали. В одних трусах. Одеялку, в которую завернулся, посеял где-то. Или отняли, поскольку вещь казенная, а я ее в личных целях употребил. Стою, как пионер на физкультуре, и снова замерзать начинаю. И еще начинаю потихоньку соображать, что пора к печурке возвращаться. Какого хрена я тут торчу дурак дураком? И только разворачиваюсь в обратном направлении, слышу, движок где-то застучал. С чихом застучал, какой после длительного перерыва при раскрутке бывает. Потом ровненько застучал, и сразу с четырех сторон на столбах прожектора оживают. Один, правда, тут же сдох. Пыхнул и сдох. А остальные прямо в меня лепят, в ту точку, где стою. Понятное дело, ничего из-за подобного ослепления вокруг не вижу. Слышу только – динамик закашлял. Откашлялся, досчитал до шести, пальцем в микрофон постучал и интересуется – по какой статье меня сюда определили и почему сразу не пришел доложиться? Хотел послать этого невидимку к его матери, а голоса нет. Тут свет вырубается, а по динамику музыка на всю катушку: «Была бы страна родная, и нету других забот…» Помнишь такую? Я кивнул. – Тут я снова вырубаюсь в лежачее положение до следующей картинки. Открываю глаза – нахожусь в незнакомом помещении. Вроде кабинета. Столы с папками, стол огромный письменный под красным сукном. На столе прибор мраморный, в виде Кремля – таких сейчас уже не изготовляют. Тоже больших размеров. Папка, единственная не раскрытая, посреди стола. Рядом бюстик из желтого металла. Свет от него отражается, и глазам от этого неприятно, плывет все. Я по эту сторону стола в полуголом виде нахожусь, а напротив в полной офицерской форме с орденами и в погонах генерала старик. Древний старик. Глаза белые совсем, от времени выцвели. Тоже смотреть неприятно.
– Вижу, – говорит, – на бюст вождя смотришь то и дело. Правильно догадался – чистое золото. Был тут у нас осужденный по пятьдесят восьмой статье, пункт десятый. Числился за распространение враждебной литературы. На взрывные работы идти категорически отказывался. Я, говорит, художник, созидатель, а не разрушитель. Не желаю окружающую красоту рушить. Ладушки, если ты такой художник, исполни в ближайшее время из драгоценного металла фигуру вождя всемирного пролетариата. Как видишь, исполнил. Хорошо исполнил. Материал вечный, будет столетиями напоминать… – Потом посмотрел на меня нехорошо и говорит: – Ты ведь сюда за золотом пробрался? Отвечать! За неправильный ответ стреляю без предупреждения. – И выкладывает перед собой на стол пистолет. Такой, как у тебя. Старье. Но судя по виду, содержится в отличном состоянии.
– В гробу, – говорю, – видел я ваше золото. Я людей спасать прибыл.
– Каких еще людей? Которые здесь находятся, в спасении не нуждаются. Давно из списков вычеркнуты и преданы вечному забвению. Отсутствуют в прежней и нынешней госструктуре.
Не удержался, спрашиваю:
– Вы тоже вычеркнуты?
– И я вычеркнут, и тебя в самое ближайшее время вычеркнем.
Чувствую, злости во мне на все на это дело все больше накапливается. Ах ты, думаю, бабай с горы. В чем душа держится, а еще угрожает. Я тебя этим бюстиком сейчас приложу между глаз и пойду дальше досыпать. И никакого соображения, что старикашка этот здесь наверняка не один находится. Поглядывает на меня хитро так и хихикает, словно кашляет. – Что, – говорит, – надеешься со старым пердуном одной левой? Пробовали некоторые в силу своих слабых умственных способностей. Пришлось за инакомыслие вразумить по полной. – Вычеркнули? – спрашиваю. – Отпустил. На все четыре за территорию. Больше трех дней ни один не выдержал. Назад приползли. Здесь какая ни на есть цивилизация, а там что? На коленях назад упрашивали. Нет сразу сообразить, что за пределами страшнее расстрела. Начинаешь думать, кто ты и зачем на этот свет появился. И прочая подобная не марксистская философия. Такого, я тебе скажу, никто не выдерживает. Так что не советую.
– Советы, – говорю, – своей бабке давай. А я лично вторые сутки не жрал ничего. Поэтому плохо соображаю, где нахожусь. Откуда ты такой взялся и какого… тебе от меня надо?
Старичок снова закашлял – в смысле развеселился – и говорит кому-то:
– Дай ему пожрать. А то загнется, будешь тогда самостоятельно его легенду выяснять.
Через некоторое время появляется на столе банка тушенки, сухарь и кружка с неизвестной жидкостью. Кто доставил, не разглядел. Этот пенек трухлявый лампу в глаза направил. Я первым дело за кружку – пить охота, хоть помирай. Заглотил с ходу, а там спиртяга стопроцентной очистки. Наложился на мое состояние без остатку, я сразу так и поплыл. Вырубился, короче. До семи утра. Хотя, не исключаю, что со временем у меня тоже все поплыло в неизвестность.
