-- Ты воевал?
-- Я и сейчас воюю, -- уклонился от прямого ответа Араб и продолжал: -- На войне нет компромисса, и человек регрессирует до своего ядра, до своей глубинной сути, до уровня хищного зверя.
-- Не все превращаются в зверей даже на войне. Я это знаю точно.
-- Конечно. Тот, кто не превращается -- погибает в первую очередь. Совесть толкает таких "под танки". Золотая середина -- самообман во имя личного блага. Добро и зло под одной крышей, называемой угрызениями совести. Я -- как все, я поел мяса в пост, раскаялся -- и стал хорошим. Надолго ли? Да пока голод не вернётся. Двойные стандарты ради продления никчемного существования. Нет, по мне, если пошёл -- иди до конца, на самую вершину Голгофы. А муки совести -- это признак двуличия. Попытка нарядить необходимость в красивые одежды. Опасайся тех, кто взывает к твоей совести: они просто хотят поменяться с тобой местами. Но по каким-то причинам не могут сделать этого силой.
-- А что делать, если она приходит сама?
-- Захлопни перед ней двери. Совестно -- не делай, а сделал -- не раскаивайся. Твоё раскаяние -- подлог. Ты его совершаешь в угоду себе. Марии сейчас оно не нужно.
-- Наверное, ты прав.
-- Иное дело -- искупление. Оно подразумевает не освобождение от содеянного, а расплату за него. Мария поплатилась жизнью, и это -- справедливо. Ты согласен?
-- Я согласен: другие вправе делать со мной то же, что делал с ними я.
-- Продолжай, продолжай: ты вправе делать с другими то, что они сделали с тобой. И в первую очередь с теми, кто взывает к совести, когда приходит час искупления. За то, что видели и молчали; за то, что прятались за чужие спины; за то, что кричали: "Распни его! Распни!" Искупление -- неизбежно. Та женщина отравилась после войны, хотя она поступила по совести. Поступать по совести -- это не убивать больше, чем можешь съесть. И не взывать к совести других, когда наступит твой черёд. Это жестоко, но это -- правда. Правда не всегда красива, ты согласен?
-- Да, -- ответил Арсений.
Он никогда в жизни не думал ни о чём подобном, и теперь в его голове всё "перевернулось вверх дном".
-- Вот и хорошо, -- сказал Араб. -- Ты научился не прятать голову в песок, и это меня радует. Мы победим в этой схватке -- я уверен.
Некоторое время они молчали, а потом Араб вдруг спросил:
-- Ты читаешь молитву на ночь?
-- Нет, -- ответил Арсений.
-- Мы поймём друг друга, -- сказал Араб. -- Хотя я не думаю, что сейчас ты осознал всё, о чём я говорил. Но ничего, я буду повторять тебе снова и снова, пока ты не проникнешь в суть. Ты -- способный ученик. Мы оба будем учиться: ты -- у меня, я -- у тебя.
Араб немного подождал, скажет ли что-нибудь Арсений, внимательно наблюдая за его реакцией.
Арсений ничего не сказал: он снова переживал всё, что произошло сегодня днём. Этих переживаний не было, пока Араб говорил. Но стоило тому замолчать, как они с новой силой овладели Арсением. Он опять принялся раскачиваться на табуретке и смотреть в окно.
Тогда Араб снова заговорил. Но на этот раз он говорил холодно, почти бесстрастно, как врач на консилиуме.
-- Ну что, так и будем сидеть? Или, может быть, покаемся в содеянном и пойдём в кино? Потом поужинаем где-нибудь в ресторане.
-- Ты -- жестокий человек.
-- Я? А как я должен был поступить?
-- Ты знал, что она может умереть.
-- Конечно, все мы смертны.
-- Ты знал, что она может умереть после того, что ты с ней сделал.
-- Знал. Скажу больше: я хотел этого. Так же, как ты хотел смерти того интенданта. Ведь хотел?
-- Это было наваждением.
-- Значит, лётчикам надо было помочь ему уложить консервы в мешок? И сказать: "Как же вам не стыдно".
-- Никто не позволял нам отнимать жизнь: не мы её давали.
-- Ну, сразу видно, что в голове у тебя сумбур. У кого мы должны были получить позволение? Здорово ты попался на поповскую удочку. Это они тебе твердили: "Не убий, подставь другую щеку".
-- Я и сам это знаю.
-- Значит, отнимать жизнь может только тот, кто её дал.
-- Никто не может отнимать жизнь.
-- Тогда почему Бог позволил распять Христа? Не он ли нарушил заповедь: "Не убий"?
-- Христа распяли те, в ком было зло.
-- Но Бог предвидел это. Он для этого и послал своего сына на крест. И сын тоже знал это. Так что, по сути, он совершил самоубийство.
-- Самопожертвование. А это не одно и тоже.
