Внутри ящика время остановилось. Он не мог следить за движением Глаза Скирит, если не считать усиливавшегося давления в мочевом пузыре. Он пытался прислушиваться к звукам снаружи, вдруг кто-то придет к нему на помощь, но чем больше напрягался, тем громче становился шум его дыхания, пока не заполнил весь его мир, и он почувствовал, как его начинает охватывать паника. После каждого шороха или стука снаружи ему начинало казаться, что сейчас ящик поднимут и он окажется на своей полке на корабле из коричневых костей, где его ждет мучительная смерть. Воображение усиливало все звуки, превращая их в кошмар, и тогда он решил ничего больше не слушать. Он просто лежал, пытаясь вытолкнуть свой разум из тела в какое-то другое место, где не было так темно, жарко и отвратительно и где бы его не ждала смерть.
Он не заметил, когда начались видения, они незаметно прокрались в его сознание. Ничего конкретного, во всяком случае, сначала, просто вспышки белого цвета под закрытыми веками. Потом свет стал цветным, а цвета приобрели форму, и он увидел огромный и ужасающий образ Скирит богоптицы у Золотой двери, открывающейся в шторм, что отгораживает стеной мир – птица присела отдохнуть на гору. Он услышал песни, что не покидали его с тех пор, как он отвел ветрогона к ветрошпилю, но иные, громче и сильнее, огромные и извивавшиеся. Появились Дева, Мать и Старуха, массивные и внушавшие благоговение, парившие над тысячами островов архипелага, и каждый образ находился в непрерывном движении, как если бы резьба постоянно менялась – белые линии на желтой кости. И он не мог избавиться от чувства, что все три женщины ничего не чувствуют, кроме жалости к своему народу, бессмысленно метавшемуся внизу.
Ему показалось, что Мать говорит – хотя голос ужасно походил на голос Миас, что сильно его смущало: «Они бросили копье, убившее бога, и с тех пор ничего не узнали». Его переполняла скорбь, голос был таким громким и близким, что вытеснял его из собственного разума, подталкивая к безумию. Он видел Хассит, убившую богоптицу и посрамившую всех мужчин, и метнул свое копье, которое пронзило глаз Скирит, выпустив наружу всю скорбь мира.
Он увидел, как из трех яиц появились Дева, Мать и Старуха, увидел дар ветрогона, который вылупился из четвертого, и что-то в нем закричало, что все неправильно, а песня росла и росла в его разуме, пока он не обрел уверенность, что сходит с ума. Язвы на его руках, ногах и плечах вопили в ночи, соединенные огненной яростной болью. Призрачные аракесианы, начертанные белым, столь ярким, что у него болели даже закрытые глаза – их свет пробивался сквозь опущенные веки, проникая через бесконечный мрак его тесной темницы, выжигая образы завитками в мозгу, и он больше не воспринимал ни времени, ни сознания.
Он чувствовал, как движется его рот, но не слышал ни единого слова из тех, что выкрикивал в ящике без малейшего понимания. Он ощущал холод лезвия ножа Гаррийи у своей шеи и подумал, что видит какую-то часть правды, но она оставалась неосязаемой и терялась прежде, чем он успевал ее понять. Миас говорила об изменениях, и все же он никогда в них не верил, лишь следовал за ней. Но сейчас, здесь, когда стало слишком поздно, он услышал слова Матери и понял, что изменения необходимы.
Или то было лишь отчаяние обреченного?
Внутрь хлынул свет. Джорон еще не был к этому готов, он отвернул в сторону голову, не увидел улыбавшегося Меванса и решил не слушать, а потому не уловил крики радости Фарис и Анзир, которые также его увидели.
– Хранитель палубы! Тебя накачали лекарствами, хранитель палубы?
Что это – новая галлюцинация? Но у нее отсутствовали яркие цвета, не было извивавшихся следов ножа на кости. Он нашел слова и сумел произнести одно, несмотря на горящее горло, и, хотя собирался назвать имя стоявшего над ним человека, получилось совсем другое.
– Вода, – прохрипел Джорон.
– Конечно, хранитель палубы. – Меванс уже держал в руках воду, она ласкала губы Джорона, охлаждала горящее горло. Потом вода перестала течь. – Анзир, вытащи его из ящика.
Она так и сделала. Большие, сильные и нежные руки потянулись к нему и подняли из деревянного гроба, сначала перерезали веревки, что связывали его, а потом уложили на землю. Тут, когда кровь снова потекла по его жилам, ощущения и боль вернулись в его руки и ноги. Джорон не выдержал и застонал, словно это могло облегчить боль.
– Оседлай ее, – сказал Меванс, – оседлай боль, хранитель палубы, и слушай мой голос. – Он почувствовал, как Меванс взял его за руку, кожа его ладони затвердела, точно рог, от бесконечной работы с веревками. Джорон крепко сжал его ладонь, когда на него нахлынула новая волна боли. – Мы должны доставить тебя на борт «Дитя приливов», – сказал Меванс. – Анзир и Хастир тебя понесут. Если кто-то спросит, мы скажем, что ты перебрал анхира, так что веди себя соответственно, ладно?
– Я сказал тебе, – с трудом произнес Джорон, – чтобы ты вернулся на корабль.
