Скоро оба брата стояли передо мной, но если младший довольно сиял щербатой улыбкой, то Первак был болезненно серьёзен. Смотрел-смотрел, а потом взял и поклонился до земли.
– Белены при дворе объелся? – одёрнула его я, прислонила костыль к стене и развела руки в стороны. Первуша прижался ко мне и замер. Я гладила его по голове, потом осторожно отстранила и заглянула в глаза:
– Говорят, ты при дружине? – Первак кивнул, а я сказала, – Ну, а я всё-таки ведьма. Тех, кто гнался за нашими воинами больше нет.
Глаза паренька сверкнули искренним восхищением, от которого мне стало не по себе. Не должны дети радоваться убийствам, пусть речь и о врагах.
– А теперь слушай и ничего не спрашивай. Мне нужно увидеть пленного колдуна, который нынче перед царем стоял.
Первуша почесал затылок:
– Зевак в поруб не пускают.
Молча показала ему перстень Ивана, и паренек воспрял духом:
– А с царским знаком должны! Только холодно там, тебе бы потеплее накидку. И караулу гостинец. Богдан! Тебя повариха любит – дуй на кухню! У конюшни и встретимся. Идём, тётка Яга. Думал, не увидимся больше, не поверил тебе. Теперь всё хорошо будет.
Царский перстень и впрямь открыл мне дорогу в темницу. Скучающие дружинники в благодарность за теплые пирожки хотели запалить для меня светоч, но я отказалась, не объясняя причины. Воздух внизу и так слишком затхлый, стоило ли сжигать драгоценный кислород, если я вижу ночью точно днём.
Птицелов считался пленником опасным, но мирным – руки и ноги его расковали, оставив только ошейник на длинной цепи, позволявшей свободно перемещаться по маленькому каменному мешку. Колдун сидел с прямой спиной, скрестив ноги. Его глаза были закрыты, дыхание ровное и редкое. Он должен был слышать мое неуклюжее приближение, но не шевелился, и я позвала, стараясь не сорваться на крик:
– Радек! Ты здесь?
Он открыл глаза, и стало ясно, что я вырвала его из глубокого транса.
– Тело моё всегда здесь, а вот разум бывает далеко, – непостижимо, но он улыбнулся. – Рад видеть тебя, Яга.
Птицелов поднялся и стал лениво разминаться. Он разговаривал так, словно мы не расставались и продолжаем беседу где-то у меня во дворе. Это обескураживало, и я никак не могла подобрать слов.
– Пава многое мне рассказала. Умная ворона.
– Да чтоб тебя! – вырвалось у меня вдруг. – Птичий бог! Может, объяснишь, зачем ты сдался простым воинам?
– Надо было убить твоего друга? – выделил Птицелов последнее слово, и я поджала губы. Он наклонил голову набок, ожидая ответа.
– Нет, но… Просто избежать встречи, или уйти, не знаю. Ты здесь с какой-то целью?
Птицелов молча смотрел на меня. Так долго, что стало не по себе.
– Учти, если солжешь – узнаю! – напомнила я на всякий случай.
– Я потратил все силы на твое исцеление, – признался он и отвёл взгляд. – Впервые в жизни истратил дар досуха. Только сейчас он восстановился в полной мере. Я не бог, Яга, а человек – наши возможности порой до обидного скудные.
Чувство вины обожгло меня изнутри и пролилось слезами. Я сжала решетку так, что стало больно ладоням, и прижалась лбом к холодному железу.
– Зачем, Птицелов?
– Зачем спас тебя?
Колдун вдруг воровато оглянулся по сторонам и тихо сказал:
– Скажу тебе на ухо.
Я подняла заплаканное лицо и увидела, что он подошёл совсем близко. Хотела повернуться боком, но жёсткие руки прижали меня к прутьям, а губы коснулись губ. Сначала нежно и невесомо, но следующий поцелуй был томительно жадным.
– Вот зачем, – прошептал Птицелов, вытер большими пальцами мои слёзы и поцеловал ещё раз, щекоча мягкими усами: – И вот.
– Многое объясняет, – пробормотала я и посмотрела ему прямо в глаза. – Я вытащу тебя отсюда, слышишь? Подожди немного.
– Не к лицу ведунье бросаться обещаньями, – улыбнулся мужчина одними губами. В его глазах плескались печаль и сожаление, и я чуть не зарычала от бессильной ярости. Его нельзя было держать в клетке. Только не Птицелова. Он отошел и снова сел на каменный пол.
– Если решу выйти отсюда, погибнет много невинных людей. Возможно, позже найду другой путь. Не приходи больше.
– Но мне столько всего надо рассказать!
Колдун с сожалением покачал головой:
– Не здесь. Говорят, у тебя теперь семеро детей? Береги себя ради них.
– Сама разберусь, – прошипела я ему, подхватила костыль и захромала обратно на свет божий. Сокол, пойманный в клетку – он должен был возненавидеть меня за это, но не стал. Не обращая внимания на Первушу и Богдана, пересекла двор и направилась к высокому терему. Мальчишки переглянулись и побежали следом.
– Куда? – резко обернулась я, и они встали как вкопанные – должно быть, глаза у меня были страшные.
– А ты куда? – смело ответил Первак, загородив собой младшего брата.
– Иван-царевич где может быть?
Первуша несколько расслабился, и со знанием дела сообщил:
– Известно где, на охоту уехал. Может, к вечеру вернется, а то и через несколько дней.
Я ненадолго задумалась. Местный царёк меня знать не знает. Придётся дождаться его меньшого сына, попадись он мне!
– Тётка Яга, ты чего плачешь? – вдруг спросил Первак, и я опомнилась.