Словно любопытный ребенок царевна обошла вокруг меня, словно танцуя, а потом снова встала спереди, рассматривая лицо в упор.
– Да ты же уродина! – воскликнула она изумлённо и засмеялась. Её смех звенел, точно колокольчики на ветру, но мне стало не по себе. – Значит, приворожила. Как я и думала.
Я почувствовала горький привкус во рту, отказываясь верить ушам.
– Не приближайся к Ивану, блудница, – пропела царевна своим мелодичным голоском, продолжая смотреть ласково своими оленьими глазами. – Иначе пожалеешь, что не умерла раньше.
Не дождавшись от меня ответа, Лала засмеялась и вышла, не затворив дверей. Тогда я подняла взгляд от скобленых досок пола и нащупала свой костыль. Она скоро уйдёт достаточно далеко, и я смогу добраться до конюшни. Дома или в гостях, на пиру или на войне – Иван всегда ухаживал за своим конём сам. Значит, утром придет покормить и вычесать златогривого жеребца. Там и поговорим.
Стук костыля и шарканье ноги делали меня плохим лазутчиком – не стоило и пытаться зайти к царским лошадкам потихоньку. Я прикоснулась к сонному конюху, и тот лениво приоткрыл глаза. А потом этот здоровенный лоб заорал так, что прибежала охрана, и кони тревожно забили копытами.
– Я царевича вашего гостья, – прошипела я, испуганная и рассерженная одновременно. – Чего орёшь!
– А чего у тебя зенки светятся! – упёр руки в боки конюший.
– Бегу, дяденька Глеб, – послышался звонкий мальчишеский голос, и я увидела Богдана. А он – меня. Замер, словно призрака увидел, а потом всхлипнул и бросился обнимать. – Тётка Яга! А воины сказали, что тебя убили.
– Не дождётесь, – пообещала я, вытирая глаза, а стражи проворчали:
– Так своя, стал-быть? Перстень Ивана, точно. Пусти её.
Богдан потащил меня к себе – оказалось, паренёк ночевал в пустом стойле. Одеяло было старое и прохудившееся, но мы прижались друг к другу и поместились под него вдвоём.
– Брат в дружине, не вижу его почти, пластом лежит, ух и гоняют там! Девчонок сразу увели, куда не знаю. И Ждана забрали. Как в сказке! Семья богатая, но бездетная, им и отдали. Может, оно и хорошо, – никогда раньше я не слышала от Богдана столько слов разом, но сейчас от тараторил без умолку. Едва успела вставить:
– А Мяун?
– У Васи отец жив, говорят! Его нарядили лучше всех и живёт он в тереме!
– Ну, а сам? – спросила я.
– Говорят, что я смышлёный и скотина меня любит! Вырасту и смогу конюхом стать здесь. Я же смогу?
– Если захочешь, – ответила уклончиво, не успев понять – хорошая это новость или не слишком. Богдан вдруг зевнул во весь рот, и я спохватилась:
– Отдохнём, тебе, должно быть, вставать с рассветом!
Богдан помотал вихрастой головой, но глаза его слипались. Ещё раз строго сказала:
– Когда спишь – растёшь. А утро вечера мудренее. Да не забудь меня разбудить, слышишь!
Разбудил меня, конечно, вовсе не он, а солнечный луч. Рядом стоял кувшин с водой – хватит и попить, и лицо ополоснуть, на вышитой салфетке пара запеченных яиц. Сам Богдан куда-то исчез, я надеялась, что искать Первушу.
Златогривого коня Ивана найти оказалось не сложно – у него и стойло было царских размеров, чтобы мог поваляться и побаловаться взаперти. Шкура лоснилась, в хвосте ни соринки. «Уж не Богдан ли тебя вычесывает?» – беззвучно спросила я, прищурившись, и конь вдруг подал голос – заржал так, что прибежал конюх:
– Это ты здесь! Не подходи-ка, это тебе не кляча деревенская.
– Вижу, – усмехнулась я.
– Ему ежели втемяшится – дверь вышибает и лови его потом!
– Глеб! – весёлый голос Ивана прокатился по проходу. – Опять моего коня обижаешь!
– Как же, как же, – обиженно пробормотал конюх, взял метлу и вышел во двор. Царевич подошел ко мне, широко улыбаясь:
– Яга! Рад, что тебе лучше. И что ты сама нашла меня.
Разговор с его молодой женой был слишком свеж в памяти, и я почувствовала неловкость:
– Благодарна за гостеприимство, но что дальше, Иван? От моего дома ничего не осталось. Здесь я чужая. Поговорить бы.
Царевич кивнул:
– Хотел бы я знать, почему у тебя глаза разного цвета, откуда у твоего дома знак Берендеева царства, и как тебе удалось выжить. Что до остального, мой дом – твой дом. Думал, это и так ясно.
Он вдруг шагнул ко мне, словно хотел обнять, и я отшатнулась, уронила костыль, схватилась неловко за стену. Иван поддержал, не дал упасть, нахмурился непонимающе:
– Это же я. Ты смотрела иначе, когда провожала меня в тот раз.
– Много воды утекло с тех пор, царевич, – горько заметила я.
– Не думал, что у тебя такая короткая память.
Он стоял так близко, что приходилось задирать голову – иначе взгляд упирался в широкую грудь Ивана.
– Ты женат, – напомнила я. А про себя добавила: «И я думала тогда, что вижу тебя в последний раз».
– Не по своей воле, – огрызнулся Иван-царевич. – Да и ты ясно сказала, что за меня не выйдешь. Ну так что за печаль, если нам хорошо вместе?
От ответа меня спасла случайность – жеребец Ивана развернулся и от души долбанул дверь задними копытами, видимо, требуя немного хозяйского внимания. Мы оба непроизвольно отпрянули и напряжение между нами ослабло.